Паспорт ветки

Колобок, покинув избушку и уйдя от зайца, волка, медведя и лисы благодаря песне, опасаясь быть съеденным в лесу, покатился в степь. По пути день сменялся ночью, роса и солнце воздействовали на его бока; песня изменилась с хвастовства на упрямство — он не хочет быть съеденным и хочет увидеть мир за горизонтом. Встречал сусликов и тушканчиков, которые не обращали на него внимания. Достиг горизонта, где обнаружил высокий забор из бетона и колючей проволоки, за которым были металлические башни, краны и серебристые сигары, устремлённые в небо. У ворот стояли двое с автоматами, смотревшие на небо. Колобок притаился в траве, чувствуя любопытство, и слышал сирену и видел поднимающуюся ракету, оставляющую белый след в синеве.

Колобок лежал в траве, пока ракета не превратилась в точку, а гул сирены не стих. Люди у ворот так и не обернулись. Тогда он понял: здесь не охотятся на таких, как он. Здесь вообще никто ни на кого не охотится — все куда-то бегут, но не за ним. Он осторожно выкатился на асфальт, и горячий запах смолы ударил в нос, перебивая полынь. Это было незнакомо и пьянило сильнее, чем запах печи.

Он катился вдоль дороги, пока не добрался до города. И город обрушился на него сразу — стеклом, светом, звуком. Витрины сверкали так, что колобок видел в них себя: маленький, румяный, круглый, среди огромных отражений домов. Мимо плыли машины, текли люди в наушниках, и каждый куда-то шёл, будто знал дорогу. Колобок не знал. Но ему впервые не хотелось петь про то, от кого он ушёл. Ему хотелось покатиться в такт — в этот ритм, где всё кружится и блестит, где никто не хочет тебя съесть, потому что все заняты собственным танцем.

Он выкатился на площадь, где играл уличный оркестр. Вальс подхватил его, как сквозняк подхватывает лист. Колобок закружился между ног прохожих, и его мучной след ложился на гранит, смешиваясь с блёстками разлитого кофе. Никто не оборачивался. Никто не спрашивал, откуда он. Он был просто ещё одним круглым пятном в этом сверкающем мире, и это ему нравилось куда больше, чем лес.

А когда музыка смолкла, он остановился у фонтана, тяжело дыша, и понял: здесь его не съедят. Здесь его просто не заметят — если он научится кружиться так же быстро, как все остальные.

Голубь спикировал на бортик фонтана так мягко, что ни одна капля не дрогнула. Колобок сначала принял его за обычную городскую птицу — серую, наглую, с блестящим глазом-бусиной. Но когда голубь повернул голову, колобок увидел, что в левой глазнице у него сидит крошечная линза, окружённая тонким кольцом металла. Объектив медленно сфокусировался, и внутри него загорелся зелёный огонёк.

Голубь отрывисто кивнул, будто здороваясь, и из его груди, под перьями, раздался тихий щелчок. На гранит упал тонкий луч света, спроецировав перед колобком прямо в воздухе несколько строк, дрожащих, как марево над асфальтом. Буквы были ровные, чужие, но почему-то понятные, будто их писали специально для него.

«КОЛОБОК. Я СЛЕЖУ ЗА ТОБОЙ 4 ДНЯ. ТЫ НЕ ОБЫЧНЫЙ ОБЪЕКТ. ТЕБЯ ИЩУТ. ЕСЛИ ХОЧЕШЬ ЗНАТЬ КТО — ПРИХОДИ В ПАРК АТТРАКЦИОНОВ, К СТАРОМУ КОЛЕСУ ОБОЗРЕНИЯ, В 21:00. ПРИХОДИ ОДИН. НАБЛЮДАТЕЛЬ».

Луч погас. Голубь встряхнулся, и его перья на мгновение разошлись, обнажив под собой не плоть, а тонкие пластины и провода. Он посмотрел на колобка единственным живым глазом — правым, карим, усталым — и снова замер, как часовой.

Колобок откатился на полшага. Мысли в его тесте, если у теста могут быть мысли, заметались: наблюдатель, камеры, дроны, «тебя ищут». Он вспомнил лес, где за ним следили из-за каждого куста, но там охотники хотели съесть. Здесь кто-то хотел говорить. Это было ново и потому пугало сильнее.

— С чего бы мне тебе верить? — сказал он голубю, хотя понимал, что птица не ответит. Голубь ответил. Он повернул голову к витрине соседнего дома, и в стекле колобок увидел своё отражение — маленькое, румяное, но вокруг него, в отражении, висели тонкие красные рамки, метки, цифры. Камеры на столбах, дрон, зависший над площадью под видом рекламного квадрокоптера, старуха с телефоном, которая снимала не голубей, а именно его. Он никогда не замечал этого, потому что смотрел только вперёд. А теперь заметил всё сразу.

— Ладно, — сказал колобок. — Ладно.

Он покатился прочь от фонтана, и голубь взлетел, держась в паре метров над землёй, сопровождая его, как конвой, но без враждебности. Колобок свернул в переулок, потом на бульвар, мимо ларьков с шаурмой и лотков с безделушками, мимо трёх школ, где дети играли в классики на разлинованном асфальте. Никто не обернулся. Город продолжал свой танец, а колобок теперь танцевал в нём с оглядкой.

Он пересёк мост через реку, где вода пахла железом и рыбой, и вышел на широкую улицу, ведущую к парку. Ещё издалека он увидел колесо обозрения — оно поднималось над деревьями, как огромная медленная мельница, и его кабинки поблёскивали в свете заходящего солнца. Парк был почти пуст: сентябрьский вечер, ветер гнал по дорожкам жёлтые листья, и где-то играла тусклая карусельная музыка, будто из прошлого века.

Колобок остановился у входа. За спиной ещё шумел город, а впереди лежала аллея, усыпанная опавшей листвой, и в её глубине, за деревьями, угадывалась тёмная громада аттракционов — качели, лодочки, тир с плюшевыми зверями. Он вдохнул холодный воздух и почувствовал, что за ним действительно смотрят. Не голубь — голубь висел в стороне, на фонаре, и чистил перья. Смотрел кто-то другой: из-под навеса киоска, из глубины аллеи, с колеса обозрения. Взгляд был не злой и не голодный. Он был внимательный, как у человека, который долго ждал гостя.

Колобок вспомнил слова из проекции: «Приходи один». Он посмотрел на голубя. Голубь моргнул линзой и снова отвернулся, будто говоря: решай сам.

— Я и так один, — сказал колобок в пустоту. — Я всегда был один. Даже когда пел.

И он покатился в аллею. Листья хрустели под ним, но он не чувствовал их — он чувствовал только взгляд, который с каждым метром становился всё плотнее, обволакивал, будто невидимая плёнка. Мимо проплыли притихшие карусели, пустые лодочки на цепях, стенд с плюшевыми мишками, у которых вместо глаз были пуговицы. Колобок катился прямо к колесу обозрения, и когда до него оставалось метров двадцать, свет в кабинках вдруг вспыхнул все сразу, одна за другой, снизу вверх, — и остановился на верхней, самой высокой, где никого не должно было быть.

Там, на самом верху, в синеве сентябрьского неба, сидел кто-то и смотрел вниз.