Глава 3. Голубь с объективом

Голубь спикировал на бортик фонтана так мягко, что ни одна капля не дрогнула. Колобок сначала принял его за обычную городскую птицу — серую, наглую, с блестящим глазом-бусиной. Но когда голубь повернул голову, колобок увидел, что в левой глазнице у него сидит крошечная линза, окружённая тонким кольцом металла. Объектив медленно сфокусировался, и внутри него загорелся зелёный огонёк.

Голубь отрывисто кивнул, будто здороваясь, и из его груди, под перьями, раздался тихий щелчок. На гранит упал тонкий луч света, спроецировав перед колобком прямо в воздухе несколько строк, дрожащих, как марево над асфальтом. Буквы были ровные, чужие, но почему-то понятные, будто их писали специально для него.

«КОЛОБОК. Я СЛЕЖУ ЗА ТОБОЙ 4 ДНЯ. ТЫ НЕ ОБЫЧНЫЙ ОБЪЕКТ. ТЕБЯ ИЩУТ. ЕСЛИ ХОЧЕШЬ ЗНАТЬ КТО — ПРИХОДИ В ПАРК АТТРАКЦИОНОВ, К СТАРОМУ КОЛЕСУ ОБОЗРЕНИЯ, В 21:00. ПРИХОДИ ОДИН. НАБЛЮДАТЕЛЬ».

Луч погас. Голубь встряхнулся, и его перья на мгновение разошлись, обнажив под собой не плоть, а тонкие пластины и провода. Он посмотрел на колобка единственным живым глазом — правым, карим, усталым — и снова замер, как часовой.

Колобок откатился на полшага. Мысли в его тесте, если у теста могут быть мысли, заметались: наблюдатель, камеры, дроны, «тебя ищут». Он вспомнил лес, где за ним следили из-за каждого куста, но там охотники хотели съесть. Здесь кто-то хотел говорить. Это было ново и потому пугало сильнее.

— С чего бы мне тебе верить? — сказал он голубю, хотя понимал, что птица не ответит. Голубь ответил. Он повернул голову к витрине соседнего дома, и в стекле колобок увидел своё отражение — маленькое, румяное, но вокруг него, в отражении, висели тонкие красные рамки, метки, цифры. Камеры на столбах, дрон, зависший над площадью под видом рекламного квадрокоптера, старуха с телефоном, которая снимала не голубей, а именно его. Он никогда не замечал этого, потому что смотрел только вперёд. А теперь заметил всё сразу.

— Ладно, — сказал колобок. — Ладно.

Он покатился прочь от фонтана, и голубь взлетел, держась в паре метров над землёй, сопровождая его, как конвой, но без враждебности. Колобок свернул в переулок, потом на бульвар, мимо ларьков с шаурмой и лотков с безделушками, мимо трёх школ, где дети играли в классики на разлинованном асфальте. Никто не обернулся. Город продолжал свой танец, а колобок теперь танцевал в нём с оглядкой.

Он пересёк мост через реку, где вода пахла железом и рыбой, и вышел на широкую улицу, ведущую к парку. Ещё издалека он увидел колесо обозрения — оно поднималось над деревьями, как огромная медленная мельница, и его кабинки поблёскивали в свете заходящего солнца. Парк был почти пуст: сентябрьский вечер, ветер гнал по дорожкам жёлтые листья, и где-то играла тусклая карусельная музыка, будто из прошлого века.

Колобок остановился у входа. За спиной ещё шумел город, а впереди лежала аллея, усыпанная опавшей листвой, и в её глубине, за деревьями, угадывалась тёмная громада аттракционов — качели, лодочки, тир с плюшевыми зверями. Он вдохнул холодный воздух и почувствовал, что за ним действительно смотрят. Не голубь — голубь висел в стороне, на фонаре, и чистил перья. Смотрел кто-то другой: из-под навеса киоска, из глубины аллеи, с колеса обозрения. Взгляд был не злой и не голодный. Он был внимательный, как у человека, который долго ждал гостя.

Колобок вспомнил слова из проекции: «Приходи один». Он посмотрел на голубя. Голубь моргнул линзой и снова отвернулся, будто говоря: решай сам.

— Я и так один, — сказал колобок в пустоту. — Я всегда был один. Даже когда пел.

И он покатился в аллею. Листья хрустели под ним, но он не чувствовал их — он чувствовал только взгляд, который с каждым метром становился всё плотнее, обволакивал, будто невидимая плёнка. Мимо проплыли притихшие карусели, пустые лодочки на цепях, стенд с плюшевыми мишками, у которых вместо глаз были пуговицы. Колобок катился прямо к колесу обозрения, и когда до него оставалось метров двадцать, свет в кабинках вдруг вспыхнул все сразу, одна за другой, снизу вверх, — и остановился на верхней, самой высокой, где никого не должно было быть.

Там, на самом верху, в синеве сентябрьского неба, сидел кто-то и смотрел вниз.