Глава 4. Верхняя кабинка

Колобок подкатился к основанию колеса. Стальные опоры гудели от напряжения, мотор тянул кабинки вверх, и он понял, что если хочет попасть наверх, придётся ждать. Он не умел ждать. В лесу он только и делал, что убегал, в городе — кружился. Стоять было непривычно, но он стоял и смотрел на верхнюю кабинку, где в стекле отражалось погасшее небо.

Дверца нижней кабинки мягко открылась. Никого не было рядом, никто не нажал кнопку. Колобок понял приглашение и закатился внутрь. Дверца закрылась сама, и колесо медленно пошло вверх.

Город разворачивался под ним, как карта, которую кто-то долго складывал. Колобок видел крыши, антенны, дым котельных, ниточки мостов. Он видел площадь с фонтаном, где кружил под вальс. Видел бульвар, переулок, ларьки с шаурмой. А далеко за городом, у самого горизонта, угадывалась тонкая полоска степи, и за ней — ничего, только выжженная земля и ветер. Он искал глазами опушку леса, но лес отсюда не был виден. Он остался где-то позади, вместе с песней про бабку, деда, зайца, волка, медведя и лису. Колобок вдруг понял, что не помнит, когда в последний раз думал о них. Это было странно и легко.

Колесо остановилось. Верхняя кабинка мягко качнулась, и дверца открылась.

Внутри сидел человек. Немолодой, с короткой седой бородой и усталыми глазами. Одет он был просто — куртка, свитер, никаких погон, никаких автоматов. На коленях лежал планшет, на экране — город, весь в красных точках и метках. Одна точка, самая яркая, мигала в центре экрана и двигалась вместе с кабинкой. Это был колобок.

— Садись, — сказал человек. — Точнее, катись. Извини, у меня язык не поворачивается говорить «садись» тому, кто круглый.

Колобок вкатился и остановился у противоположного стекла.

— Ты Наблюдатель? — спросил он.

— Я его начальник, — сказал человек. — Наблюдатель — это голубь. Точнее, один из голубей. У меня их тридцать шесть. Они следят за городом. Но тебя нашёл именно этот. Он у меня с характером.

— Зачем вы за мной следите?

Человек отложил планшет и посмотрел на колобка так, как смотрят на старую фотографию.

— Затем, что ты не должен был появиться, — сказал он. — Пойми меня правильно. Я не охотник. Я не хочу тебя съесть. Я вообще не понимаю, как тебя можно съесть, ты же из теста. Но факт остаётся фактом: ты вышел за пределы известного мира. Лес, избушка, звери — это одна зона. Степь, забор, город — другая. Ты пересёк границу, которую пересекать не полагается.

— Кем не полагается?

— Мной, — сказал человек. — Я здесь работаю. Слежу за порядком. А порядок в том, что каждый остаётся в своей зоне. Заяц — в лесу, суслик — в степи, голубь — в городе. Ты один нарушил всё сразу.

Колобок молчал. Внизу город мигал огнями, и в этом мигании было что-то похожее на лес — такая же охота, только без зубов.

— И что теперь? — спросил он.

— Теперь я должен решить, что с тобой делать, — сказал человек. — Могу вернуть тебя в лес. Могу стереть — не убить, а стереть, чтобы ты снова стал тестом, мукой и водой. Могу оставить здесь, но тогда тебе придётся соблюдать правила. Никаких песен про то, от кого ты ушёл. Никаких следов. Никаких вопросов.

Колобок посмотрел на него и вдруг понял, что этот человек тоже один. У него есть голуби, камеры, планшет, но нет никого, кто сидел бы с ним в кабинке просто так. Он сторож, и вся его власть — оттого, что он никого не подпускает близко.

— А четвёртый вариант? — спросил колобок.

— Нет четвёртого.

— Есть, — сказал колобок. — Вы говорите, что я пересёк границу. Но границы нет. Есть лес, степь, город. Я катился через всё и нигде не остался. Значит, граница — только у вас в планшете.

Человек долго молчал. Потом усмехнулся, коротко и невесело.

— Ты прав, — сказал он. — Я сам её нарисовал. Давно. Когда боялся, что всё смешается и я перестану понимать, где верх, где низ. Я следил за всеми, чтобы не следить за собой. Ты первый, кто мне это сказал.

Он взял планшет и провёл пальцем по экрану. Красные метки по одной начали гаснуть. Голуби на крышах внизу встрепенулись и разлетелись в разные стороны, теряя строй. Где-то у ворот с колючей проволокой двое с автоматами опустили оружие и посмотрели друг на друга, будто впервые заметили, что стоят рядом.

— Что вы делаете? — спросил колобок.

— Выключаю наблюдение, — сказал человек. — Не всё. Только то, что касается тебя. И то, что касается меня. Остальное пусть работает, я не самоубийца. Но у тебя теперь своя зона. Иди куда хочешь. Петь можешь. Следы оставлять можешь. Только одно условие.

— Какое?

— Не оставайся на месте, — сказал человек. — Ты не из тех, кто может стоять. Я это вижу. В лесу ты пел, чтобы не быть съеденным. В городе ты танцевал, чтобы не быть замеченным. Теперь тебе придётся придумать что-то третье. Я не знаю что. Но если придумаешь — заходи. Я тут каждый вечер. Верхняя кабинка всегда свободна.

Он открыл дверцу. Высота была большая, но колобок уже не боялся высоты. Он боялся только зубов, а зубов здесь не было.

— Как вас зовут? — спросил колобок.

— Никак, — сказал человек. — Раньше было имя, но я его отдал за эту работу. Зови Сторожем. Хотя, может, и это лишнее.

Колобок покатился к выходу, но на пороге остановился.

— Сторож, — сказал он. — А лиса? Она ведь тоже хотела меня съесть. Но я её обманул песней. Она осталась в лесу. С ней всё будет хорошо?

Человек посмотрел на него внимательно.

— Ты первый, кто спросил об этом, — сказал он. — Хорошо. Я проверю. У меня есть один голубь, который умеет смотреть в лес. Я пришлю его.

Колобок покатился вниз по ступеням колеса, и они сами подставлялись под него, будто кто-то заботливо выровнял все пролёты. Когда он оказался на земле, аллея уже не была пустой. В парк заходили люди — с детьми, с собаками, с мороженым. Карусель заиграла громче, и в её музыке больше не было тоски. Тир с плюшевыми зверями открылся, и мальчик с девочкой уже целились из игрушечного ружья в мишень.

Колобок выкатился из парка и остановился на тротуаре. Перед ним лежал город, а за городом — степь, а за степью — лес, а за лесом — избушка бабки и деда, которых он, наверное, больше никогда не увидит. Но это было неважно. Важно было, что он снова мог катиться, и песня снова поднималась в нём, только теперь другая — не про то, от кого он ушёл, и не про то, кого он обманул. Она была про дорогу, у которой нет конца.

Он покатился вперёд, и город расступался перед ним, и никто его не останавливал.

А в верхней кабинке колеса обозрения Сторож выключил планшет, откинулся на спинку и посмотрел на небо. Где-то над степью снова поднималась ракета, оставляя белый след. Он не стал её считать. Впервые за долгое время ему не хотелось ничего считать.

Внизу голубь с объективом спикировал на плечо Сторожу и что-то тихо проурчал. Сторож кивнул.

— Да, — сказал он. — Найди лису. И передай ей, что колобок жив. И что он просил узнать, как у неё дела.

Голубь взлетел и исчез в сумерках. А колесо обозрения медленно пошло вниз, к земле, к людям, к свету.