Колобок - не касаясь земли

Колобок катился по лесной тропинке, подпрыгивая на корнях и оставляя за собой лёгкий мучной след. Он уже давно покинул избушку бабки и деда, но до сих пор чувствовал их запах — старого дерева, печи и кислого молока. Этот запах впитался в его румяные бока, и, хотя он не раз обманывал смерть, воспоминание о тёплой печи тянуло назад, как невидимая нить.

Заяц, волк и медведь остались позади. Лиса, самая хитрая, пыталась его съесть, но колобок и тут ушёл — не силой, а песней. Он пел о том, как ушёл от бабки, от деда, от всех зверей, и эта песня стала его щитом. Но теперь лес стал другим. Деревья скрипели, тени удлинялись, а из чащи доносилось голодное дыхание. Колобок понял: если он останется, его съедят. Рано или поздно.

Он остановился у опушки, где лес обрывался, и дальше начиналась степь — бескрайняя, выжженная солнцем, с редкими кустами полыни и ковылём. Ветер здесь был сухим и свободным. Никаких нор, никаких кустов, за которыми прячутся зубы. Колобок на мгновение задумался: в степи нет укрытий, но нет и охотников. Он покатился вперёд, оставляя лес позади.

День сменялся ночью, роса покрывала его бока, а солнце снова высушивало их. Он катился по бескрайним просторам, и песня его менялась. Теперь в ней не было хвастовства — только упрямство. Он пел о том, что не хочет быть съеденным, что хочет увидеть мир за горизонтом. Иногда ему встречались суслики и тушканчики, но они не обращали на него внимания. Колобок был слишком странным для степи — круглый, румяный, из теста. Но он не сдавался.

Однажды на горизонте появилась тонкая полоска. Сначала он подумал, что это мираж, но полоска росла и превратилась в высокий забор из бетона и колючей проволоки. За ним виднелись странные конструкции — огромные металлические башни, стрелы кранов и серебристые сигары, устремлённые в небо. Колобок никогда не видел ничего подобного. Он остановился, чувствуя, как внутри что-то сжимается — не страх, а любопытство. Что это за место? Почему люди там, за забором, ходят в одинаковых одеждах и что-то кричат в рации?

Он подкатился ближе. У ворот стояли двое с автоматами. Колобок замер, вспоминая, как в лесу все хотели его съесть. Но эти люди не смотрели на него. Они смотрели на небо. И тогда колобок понял: это не лес. Это что-то другое. И, возможно, здесь его не съедят. Но что тогда? Он не знал ответа. Он просто ждал, притаившись в траве, и слушал, как вдалеке гудит сирена, а над степью медленно поднимается ракета, оставляя белый след в синеве.

Колобок лежал в траве, пока ракета не превратилась в точку, а гул сирены не стих. Люди у ворот так и не обернулись. Тогда он понял: здесь не охотятся на таких, как он. Здесь вообще никто ни на кого не охотится — все куда-то бегут, но не за ним. Он осторожно выкатился на асфальт, и горячий запах смолы ударил в нос, перебивая полынь. Это было незнакомо и пьянило сильнее, чем запах печи.

Он катился вдоль дороги, пока не добрался до города. И город обрушился на него сразу — стеклом, светом, звуком. Витрины сверкали так, что колобок видел в них себя: маленький, румяный, круглый, среди огромных отражений домов. Мимо плыли машины, текли люди в наушниках, и каждый куда-то шёл, будто знал дорогу. Колобок не знал. Но ему впервые не хотелось петь про то, от кого он ушёл. Ему хотелось покатиться в такт — в этот ритм, где всё кружится и блестит, где никто не хочет тебя съесть, потому что все заняты собственным танцем.

Он выкатился на площадь, где играл уличный оркестр. Вальс подхватил его, как сквозняк подхватывает лист. Колобок закружился между ног прохожих, и его мучной след ложился на гранит, смешиваясь с блёстками разлитого кофе. Никто не оборачивался. Никто не спрашивал, откуда он. Он был просто ещё одним круглым пятном в этом сверкающем мире, и это ему нравилось куда больше, чем лес.

А когда музыка смолкла, он остановился у фонтана, тяжело дыша, и понял: здесь его не съедят. Здесь его просто не заметят — если он научится кружиться так же быстро, как все остальные.

Голубь спикировал на бортик фонтана так мягко, что ни одна капля не дрогнула. Колобок сначала принял его за обычную городскую птицу — серую, наглую, с блестящим глазом-бусиной. Но когда голубь повернул голову, колобок увидел, что в левой глазнице у него сидит крошечная линза, окружённая тонким кольцом металла. Объектив медленно сфокусировался, и внутри него загорелся зелёный огонёк.

Голубь отрывисто кивнул, будто здороваясь, и из его груди, под перьями, раздался тихий щелчок. На гранит упал тонкий луч света, спроецировав перед колобком прямо в воздухе несколько строк, дрожащих, как марево над асфальтом. Буквы были ровные, чужие, но почему-то понятные, будто их писали специально для него.

«КОЛОБОК. Я СЛЕЖУ ЗА ТОБОЙ 4 ДНЯ. ТЫ НЕ ОБЫЧНЫЙ ОБЪЕКТ. ТЕБЯ ИЩУТ. ЕСЛИ ХОЧЕШЬ ЗНАТЬ КТО — ПРИХОДИ В ПАРК АТТРАКЦИОНОВ, К СТАРОМУ КОЛЕСУ ОБОЗРЕНИЯ, В 21:00. ПРИХОДИ ОДИН. НАБЛЮДАТЕЛЬ».

Луч погас. Голубь встряхнулся, и его перья на мгновение разошлись, обнажив под собой не плоть, а тонкие пластины и провода. Он посмотрел на колобка единственным живым глазом — правым, карим, усталым — и снова замер, как часовой.

Колобок откатился на полшага. Мысли в его тесте, если у теста могут быть мысли, заметались: наблюдатель, камеры, дроны, «тебя ищут». Он вспомнил лес, где за ним следили из-за каждого куста, но там охотники хотели съесть. Здесь кто-то хотел говорить. Это было ново и потому пугало сильнее.

— С чего бы мне тебе верить? — сказал он голубю, хотя понимал, что птица не ответит. Голубь ответил. Он повернул голову к витрине соседнего дома, и в стекле колобок увидел своё отражение — маленькое, румяное, но вокруг него, в отражении, висели тонкие красные рамки, метки, цифры. Камеры на столбах, дрон, зависший над площадью под видом рекламного квадрокоптера, старуха с телефоном, которая снимала не голубей, а именно его. Он никогда не замечал этого, потому что смотрел только вперёд. А теперь заметил всё сразу.

— Ладно, — сказал колобок. — Ладно.

Он покатился прочь от фонтана, и голубь взлетел, держась в паре метров над землёй, сопровождая его, как конвой, но без враждебности. Колобок свернул в переулок, потом на бульвар, мимо ларьков с шаурмой и лотков с безделушками, мимо трёх школ, где дети играли в классики на разлинованном асфальте. Никто не обернулся. Город продолжал свой танец, а колобок теперь танцевал в нём с оглядкой.

Он пересёк мост через реку, где вода пахла железом и рыбой, и вышел на широкую улицу, ведущую к парку. Ещё издалека он увидел колесо обозрения — оно поднималось над деревьями, как огромная медленная мельница, и его кабинки поблёскивали в свете заходящего солнца. Парк был почти пуст: сентябрьский вечер, ветер гнал по дорожкам жёлтые листья, и где-то играла тусклая карусельная музыка, будто из прошлого века.

Колобок остановился у входа. За спиной ещё шумел город, а впереди лежала аллея, усыпанная опавшей листвой, и в её глубине, за деревьями, угадывалась тёмная громада аттракционов — качели, лодочки, тир с плюшевыми зверями. Он вдохнул холодный воздух и почувствовал, что за ним действительно смотрят. Не голубь — голубь висел в стороне, на фонаре, и чистил перья. Смотрел кто-то другой: из-под навеса киоска, из глубины аллеи, с колеса обозрения. Взгляд был не злой и не голодный. Он был внимательный, как у человека, который долго ждал гостя.

Колобок вспомнил слова из проекции: «Приходи один». Он посмотрел на голубя. Голубь моргнул линзой и снова отвернулся, будто говоря: решай сам.

— Я и так один, — сказал колобок в пустоту. — Я всегда был один. Даже когда пел.

И он покатился в аллею. Листья хрустели под ним, но он не чувствовал их — он чувствовал только взгляд, который с каждым метром становился всё плотнее, обволакивал, будто невидимая плёнка. Мимо проплыли притихшие карусели, пустые лодочки на цепях, стенд с плюшевыми мишками, у которых вместо глаз были пуговицы. Колобок катился прямо к колесу обозрения, и когда до него оставалось метров двадцать, свет в кабинках вдруг вспыхнул все сразу, одна за другой, снизу вверх, — и остановился на верхней, самой высокой, где никого не должно было быть.

Там, на самом верху, в синеве сентябрьского неба, сидел кто-то и смотрел вниз.

Колобок подкатился к основанию колеса. Стальные опоры гудели от напряжения, мотор тянул кабинки вверх, и он понял, что если хочет попасть наверх, придётся ждать. Он не умел ждать. В лесу он только и делал, что убегал, в городе — кружился. Стоять было непривычно, но он стоял и смотрел на верхнюю кабинку, где в стекле отражалось погасшее небо.

Дверца нижней кабинки мягко открылась. Никого не было рядом, никто не нажал кнопку. Колобок понял приглашение и закатился внутрь. Дверца закрылась сама, и колесо медленно пошло вверх.

Город разворачивался под ним, как карта, которую кто-то долго складывал. Колобок видел крыши, антенны, дым котельных, ниточки мостов. Он видел площадь с фонтаном, где кружил под вальс. Видел бульвар, переулок, ларьки с шаурмой. А далеко за городом, у самого горизонта, угадывалась тонкая полоска степи, и за ней — ничего, только выжженная земля и ветер. Он искал глазами опушку леса, но лес отсюда не был виден. Он остался где-то позади, вместе с песней про бабку, деда, зайца, волка, медведя и лису. Колобок вдруг понял, что не помнит, когда в последний раз думал о них. Это было странно и легко.

Колесо остановилось. Верхняя кабинка мягко качнулась, и дверца открылась.

Внутри сидел человек. Немолодой, с короткой седой бородой и усталыми глазами. Одет он был просто — куртка, свитер, никаких погон, никаких автоматов. На коленях лежал планшет, на экране — город, весь в красных точках и метках. Одна точка, самая яркая, мигала в центре экрана и двигалась вместе с кабинкой. Это был колобок.

— Садись, — сказал человек. — Точнее, катись. Извини, у меня язык не поворачивается говорить «садись» тому, кто круглый.

Колобок вкатился и остановился у противоположного стекла.

— Ты Наблюдатель? — спросил он.

— Я его начальник, — сказал человек. — Наблюдатель — это голубь. Точнее, один из голубей. У меня их тридцать шесть. Они следят за городом. Но тебя нашёл именно этот. Он у меня с характером.

— Зачем вы за мной следите?

Человек отложил планшет и посмотрел на колобка так, как смотрят на старую фотографию.

— Затем, что ты не должен был появиться, — сказал он. — Пойми меня правильно. Я не охотник. Я не хочу тебя съесть. Я вообще не понимаю, как тебя можно съесть, ты же из теста. Но факт остаётся фактом: ты вышел за пределы известного мира. Лес, избушка, звери — это одна зона. Степь, забор, город — другая. Ты пересёк границу, которую пересекать не полагается.

— Кем не полагается?

— Мной, — сказал человек. — Я здесь работаю. Слежу за порядком. А порядок в том, что каждый остаётся в своей зоне. Заяц — в лесу, суслик — в степи, голубь — в городе. Ты один нарушил всё сразу.

Колобок молчал. Внизу город мигал огнями, и в этом мигании было что-то похожее на лес — такая же охота, только без зубов.

— И что теперь? — спросил он.

— Теперь я должен решить, что с тобой делать, — сказал человек. — Могу вернуть тебя в лес. Могу стереть — не убить, а стереть, чтобы ты снова стал тестом, мукой и водой. Могу оставить здесь, но тогда тебе придётся соблюдать правила. Никаких песен про то, от кого ты ушёл. Никаких следов. Никаких вопросов.

Колобок посмотрел на него и вдруг понял, что этот человек тоже один. У него есть голуби, камеры, планшет, но нет никого, кто сидел бы с ним в кабинке просто так. Он сторож, и вся его власть — оттого, что он никого не подпускает близко.

— А четвёртый вариант? — спросил колобок.

— Нет четвёртого.

— Есть, — сказал колобок. — Вы говорите, что я пересёк границу. Но границы нет. Есть лес, степь, город. Я катился через всё и нигде не остался. Значит, граница — только у вас в планшете.

Человек долго молчал. Потом усмехнулся, коротко и невесело.

— Ты прав, — сказал он. — Я сам её нарисовал. Давно. Когда боялся, что всё смешается и я перестану понимать, где верх, где низ. Я следил за всеми, чтобы не следить за собой. Ты первый, кто мне это сказал.

Он взял планшет и провёл пальцем по экрану. Красные метки по одной начали гаснуть. Голуби на крышах внизу встрепенулись и разлетелись в разные стороны, теряя строй. Где-то у ворот с колючей проволокой двое с автоматами опустили оружие и посмотрели друг на друга, будто впервые заметили, что стоят рядом.

— Что вы делаете? — спросил колобок.

— Выключаю наблюдение, — сказал человек. — Не всё. Только то, что касается тебя. И то, что касается меня. Остальное пусть работает, я не самоубийца. Но у тебя теперь своя зона. Иди куда хочешь. Петь можешь. Следы оставлять можешь. Только одно условие.

— Какое?

— Не оставайся на месте, — сказал человек. — Ты не из тех, кто может стоять. Я это вижу. В лесу ты пел, чтобы не быть съеденным. В городе ты танцевал, чтобы не быть замеченным. Теперь тебе придётся придумать что-то третье. Я не знаю что. Но если придумаешь — заходи. Я тут каждый вечер. Верхняя кабинка всегда свободна.

Он открыл дверцу. Высота была большая, но колобок уже не боялся высоты. Он боялся только зубов, а зубов здесь не было.

— Как вас зовут? — спросил колобок.

— Никак, — сказал человек. — Раньше было имя, но я его отдал за эту работу. Зови Сторожем. Хотя, может, и это лишнее.

Колобок покатился к выходу, но на пороге остановился.

— Сторож, — сказал он. — А лиса? Она ведь тоже хотела меня съесть. Но я её обманул песней. Она осталась в лесу. С ней всё будет хорошо?

Человек посмотрел на него внимательно.

— Ты первый, кто спросил об этом, — сказал он. — Хорошо. Я проверю. У меня есть один голубь, который умеет смотреть в лес. Я пришлю его.

Колобок покатился вниз по ступеням колеса, и они сами подставлялись под него, будто кто-то заботливо выровнял все пролёты. Когда он оказался на земле, аллея уже не была пустой. В парк заходили люди — с детьми, с собаками, с мороженым. Карусель заиграла громче, и в её музыке больше не было тоски. Тир с плюшевыми зверями открылся, и мальчик с девочкой уже целились из игрушечного ружья в мишень.

Колобок выкатился из парка и остановился на тротуаре. Перед ним лежал город, а за городом — степь, а за степью — лес, а за лесом — избушка бабки и деда, которых он, наверное, больше никогда не увидит. Но это было неважно. Важно было, что он снова мог катиться, и песня снова поднималась в нём, только теперь другая — не про то, от кого он ушёл, и не про то, кого он обманул. Она была про дорогу, у которой нет конца.

Он покатился вперёд, и город расступался перед ним, и никто его не останавливал.

А в верхней кабинке колеса обозрения Сторож выключил планшет, откинулся на спинку и посмотрел на небо. Где-то над степью снова поднималась ракета, оставляя белый след. Он не стал её считать. Впервые за долгое время ему не хотелось ничего считать.

Внизу голубь с объективом спикировал на плечо Сторожу и что-то тихо проурчал. Сторож кивнул.

— Да, — сказал он. — Найди лису. И передай ей, что колобок жив. И что он просил узнать, как у неё дела.

Голубь взлетел и исчез в сумерках. А колесо обозрения медленно пошло вниз, к земле, к людям, к свету.