Паспорт ветки

Колобок покидает лес, катится в степь, встречает сусликов и тушканчиков, достигает бетонного забора с колючей проволокой. За забором видит металлические башни, краны, серебристые сигары, устремлённые в небо, и двух охранников с автоматами. Прячется в траве, слышит сирену и видит ракету, оставляющую белый след.

Ночью проникает на территорию космодрома, где пахнет железом, машинным маслом и жжёным. Молодой инженер Алексей находит его, называет путешественником и прячет в карман куртки, чтобы отнести в свою капсулу в общежитии. В комнате Алексея Колобок видит чертежи, звёздные карты, модель ракеты и плакат «Байконур — дорога в космос». Алексей предполагает, что Колобок тоже путешественник.

Колобок лежит на столе между чертежами и чашкой с остывшим чаем, чувствует себя забытым предметом, вспоминает бабку и деда и понимает, что быть несъеденным — ещё не значит быть живым. Однажды ночью он скатывается со стола, останавливается у кровати Алексея и тихо поёт о степи, о росе на своих боках, о ракете, уходящей в небо без него, и о том, что не хочет быть забытым. Алексей просыпается, поднимает его, держит на ладони, и в его взгляде появляется тихое узнавание.

Алексей не спит до утра, держа Колобка на ладони, слушает тишину, не может объяснить произошедшее. Утром он не идёт на смену, впервые за три года врёт, что болен. Когда соседи уходят, он запирает дверь, достаёт диктофон и просит Колобка спеть ещё раз. Колобок молчит. Алексей включает разные частоты: низкий гул, высокий писк, шум ветра, запись ракетного старта. На старте Колобок дрогает, на писке — нет. Когда Алексей ставит старую запись русской народной песни, Колобок запел сам, подстраиваясь под мотив. Алексей понимает: это не механика, это отклик, это разум.

Он показывает Колобку буквы на кальке: «ДОМ», «ЛЕС», «НЕБО». Через день Колобок повторяет первое слово — хрипло, будто сквозь муку. Ещё через два дня говорит: «Небо». Голос тихий, не человеческий, но и не звериный. Алексей спрашивает: «Кто ты?» Колобок рассказывает о бабке и деде, о тёплой печи, о том, как лежал на окошке и смотрел на дорогу, о зайце, волке и медведе, о лисе, о побеге, о степи, о заборе и ракете. Алексей слушает, не перебивая. Потом говорит: «Значит, ты убежал, чтобы тебя не съели. А теперь что?» Колобок отвечает: «Не знаю. Здесь меня не едят. Но и не видят». Алексей говорит: «Я тебя вижу». Колобок говорит: «Ты хочешь улететь. На Марс. Я слышал, как ты говорил во сне». Алексей вздрагивает. Колобок объясняет, что понимал немного: Алексей говорил: «Там пусто» и «Хоть куда-нибудь». Алексей признаётся, что бежит не от опасности, а от пустоты: всё одинаковое, степь, бетон, ракеты, он запускает их, а сам остаётся.

Колобок спрашивает, что Алексей с ним сделает — спрячет или расскажет начальству. Алексей смотрит на диктофон, кальку, запертую дверь, затем накрывает Колобка ладонью сбоку, будто придерживая, и говорит, что пока не знает, но если узнают, Колобка не съедят, а разберут, а он не хочет, чтобы его разбирали, потому что Колобок — первый, кто здесь заговорил с ним по-настоящему. Колобок просит научить его ещё словам, чтобы он мог сказать то, что хочет. Алексей кивает, берёт чистый лист и выводит два слова: «СВОБОДА» и «ЦЕЛЬ». Колобок повторяет шёпотом. За окном вспыхивает прожектор, луч скользит по стене и освещает стол, лист бумаги и двух существ, которые ещё не знают, что будут делать дальше, но уже знают, что не одиноки.

На третий день Алексей ловит себя на том, что говорит вслух над чертежами: «Если сопло перегреется, придётся менять схему охлаждения». Никто не отвечает. Колобок лежит рядом, молчаливый, как обычный хлеб. Алексей понимает, что говорил не инженеру, не соседу, а ему — пустому столу, круглому боку, в котором не дрогнуло ни слова. Это пугает сильнее, чем поющий хлеб: поющий хлеб был чудом, а это — трещина. Он начал разговаривать с тишиной, как с человеком, и тишина стала отвечать ему в его же голове.

Ночью Алексею снится печь — тёплая, просторная, с золотым зевом, откуда тянет тестом и дымом. На лавке сидят бабка и дед — те самые, которых он никогда не видел, но вдруг узнал. Они смотрят на него ласково. А он лежит на поду, маленький, круглый, румяный. И за окном стоит лиса. Только не рыжая, а в серой форме охранника космодрома, с рацией на поясе. Она улыбается и ждёт. Алексей вскрикивает и просыпается. В комнате темно. За стеклом горит прожектор. Колобок лежит на краю стола и не спит.

— Ты тоже боишься, что тебя съедят? — спрашивает он тихо. Алексей садится, вытирает лицо ладонью. Долго молчит. — Я боюсь, что проживу всю жизнь и не сделаю ничего, что имело бы смысл, — говорит он наконец. — Запущу сто ракет и останусь никем. Колобок подкатывается ближе. — Давай споём, — говорит он. — Вдвоём. Тихо. Чтобы прогнать. И они запели. Не о лесе и не о Марсе. О дороге, которая ещё не кончилась. Два голоса — один хриплый, другой мучной — сплелись в темноте, и страху стало тесно в комнате.

Утром в дверь стучат. На пороге стоит сосед, Юра, с кружкой чая в руке. — Слушай, Лёш, — говорит он, заглядывая в комнату. — Ты чего ночью не спал? У тебя тут два голоса было. Я думал, ты не один.