Глава 3. Тишина на столе

Дни тянулись бесконечной чередой. Колобок лежал на столе Алексея, между чертежами и чашкой с остывшим чаем, и смотрел в окно. За окном степь тонула в мареве, по ней ползли тени облаков, а иногда, раз в несколько дней, в небо уходила ракета — и тогда стекло дрожало, а по столу пробегала тонкая дрожь. Колобок каждый раз ждал этого мгновения, как праздника. Только оно напоминало, что мир ещё движется.

Алексей перестал обращать на него внимание. В первый день он разговаривал с ним, шутил, называл путешественником. На второй — просто кивнул, уходя на смену. Потом перестал и кивать. Утром он вставал, пил кофе, листал планшет, набрасывал что-то на кальке и уходил. Вечером возвращался усталый, падал на кровать и засыпал, не глядя на стол. Колобок лежал в тени бумаг, и его румяный бок тускнел от пыли. Это было тягостно.

Его никто не пытался съесть. Ни волк, ни лиса, ни человек. Его вообще никто не замечал. В лесу его хотели проглотить — и это было страшно, но это было внимание. Здесь же он стал предметом. Круглым хлебом, забытым на столе. Он вспомнил бабку и деда: они тоже когда-то смотрели на него с печи, тёплого, только что испечённого, и в их взгляде была не только жадность, но и нежность. Он убежал от них, чтобы не быть съеденным. А теперь понял: быть несъеденным — ещё не значит быть живым.

Однажды ночью, когда Алексей спал, а за окном дежурила бледная луна, Колобок почувствовал, что больше не может лежать. Он подкатился к самому краю стола и замер над пропастью. Пол был далеко. Упасть — значит разбиться или покатиться, но куда? В комнате не было леса, не было тропинки, не было даже щели под дверью — только бетон и железо. И всё же он решился. Он качнулся вперёд, и стол отпустил его.

Удар был мягким. Пол оказался не таким твёрдым, как казалось. Колобок покатился по линолеуму, оставляя за собой едва заметный мучной след, и остановился у кровати Алексея. Человек дышал ровно. Колобок смотрел на его лицо — молодое, усталое, с морщинкой между бровей. Ему вдруг захотелось, чтобы Алексей проснулся. Не для того, чтобы сказать что-то важное. Просто чтобы увидел его снова. Но человек спал, и колобок знал: утром тот встанет, перешагнёт через него и уйдёт, не заметив.

Тогда Колобок сделал то, чего не делал со времён леса. Он запел. Тихо, почти шёпотом — чтобы не разбудить соседей, но чтобы всё-таки быть услышанным. Он пел о степи, о росе на своих боках, о ракете, что уходит в небо без него. Он пел о том, что не хочет быть забытым на столе. Песня была негромкой, но в тишине комнаты она звучала отчётливо, как капля, падающая в пустой таз.

Алексей пошевелился. Открыл глаза, мутные со сна, и приподнялся на локте. Он долго смотрел в темноту, потом наклонился и увидел его — круглого, румяного, лежащего у самой кровати. На мгновение в комнате повисла полная тишина. Потом Алексей протянул руку и поднял его. Пальцы были тёплые. Он держал Колобка на ладони и молчал, и в его взгляде больше не было ни шутки, ни усталой рассеянности. Только тихое, медленное узнавание. За окном в этот миг вспыхнул далёкий прожектор, и по стене комнаты скользнул луч, выхватив из темноты и лицо человека, и круглый бок колобка, и на секунду показалось, что между ними протянулась тонкая, но настоящая нить.