Глава 4. Голос

Алексей не спал до утра. Он сидел на кровати, держа Колобка на ладони, и слушал тишину, в которой ещё дрожал отголосок песни. Он не мог объяснить, что произошло. Хлеб не поёт. Хлеб не лежит у кровати. Хлеб не смотрит на тебя так, будто ждёт ответа. И всё же он держал его — тёплого, тяжелее, чем должен быть простой каравай, — и чувствовал, как под коркой что-то шевелится, словно там, внутри, бьётся сердце.

Утром он не пошёл на смену. Впервые за три года соврал: сказался больным. Когда шаги соседей стихли в коридоре, он запер дверь, достал диктофон и сел напротив стола, где лежал Колобок. Тот молчал. Алексей нажал запись и тихо сказал:

— Спой ещё раз.

Колобок молчал. Алексей повторил. Ничего. Тогда он попробовал иначе — включил на планшете разные частоты: низкий гул, высокий писк, шум ветра, запись ракетного старта. На старте Колобок дрогнул. На писке — нет. А когда Алексей случайно поставил старую запись русской народной песни, Колобок запел сам, подстраиваясь под мотив. Алексей замер. Он понял: это не механика. Это отклик. Это разум.

Он стал показывать ему буквы. Писал на кальке крупно: «ДОМ», «ЛЕС», «НЕБО». Колобок смотрел. Через день он повторил первое слово — хрипло, будто сквозь муку. Ещё через два дня сказал: «Небо». Голос был тихий, не человеческий, но и не звериный. Алексей почувствовал, как у него пересохло во рту.

— Кто ты? — спросил он.

Колобок долго молчал. Потом заговорил. Медленно, путаясь, находя слова, будто выкатывая их из теста. Он рассказал о бабке и деде, о тёплой печи, о том, как лежал на окошке и смотрел на дорогу. О зайце, волке и медведе. О лисе, которая пела слаще всех. О побеге. О степи. О том, как впервые увидел забор и ракету.

Алексей слушал и не перебивал. Когда Колобок замолчал, он откинулся на спинку стула и долго смотрел в окно. Там, за стеклом, степь лежала под белым небом, и вдалеке серела стартовая площадка.

— Значит, ты убежал, чтобы тебя не съели, — сказал он наконец. — А теперь что?

— Не знаю, — ответил Колобок. — Здесь меня не едят. Но и не видят.

Алексей усмехнулся, но глаза остались серьёзными.

— Я тебя вижу.

— Ты хочешь улететь, — сказал Колобок. — На Марс. Я слышал, как ты говорил во сне.

Алексей вздрогнул.

— Ты понимал?

— Немного. Ты говорил: «Там пусто». И ещё: «Хоть куда-нибудь».

Алексей долго молчал. Потом встал, подошёл к плакату на стене и тронул пальцем край бумаги.

— Я не от опасности бегу, — сказал он тихо. — Я бегу от того, что здесь всё одинаковое. Каждый день одно и то же. Степь, бетон, ракеты. Я запускаю их, а сам остаюсь. Понимаешь? Я как ты. Только ты убежал от тех, кто хотел тебя съесть. А я — от пустоты.

Колобок лежал на столе и смотрел на него. Впервые кто-то говорил с ним не как с хлебом. И впервые он видел человека, который тоже был один — по-своему, по-человечески.

— Что ты со мной сделаешь? — спросил Колобок. — Спрячешь? Или расскажешь начальству?

Алексей посмотрел на диктофон, на кальку с буквами, на запертую дверь. За окном в небо ушла очередная ракета, и стекло тихо задрожало. Он подошёл к столу и накрыл Колобка ладонью — не сверху, а сбоку, будто придерживая.

— Пока не знаю, — сказал он. — Но если они узнают, тебя не съедят. Тебя разберут. А я не хочу, чтобы тебя разбирали. Потому что ты — первый, кто здесь заговорил со мной по-настоящему.

Колобок молчал. Алексей убрал руку.

— Тогда научи меня ещё словам, — сказал Колобок. — Чтобы я мог сказать то, что хочу.

Алексей кивнул. Он взял чистый лист и вывел на нём два слова: «СВОБОДА» и «ЦЕЛЬ». Колобок смотрел на них долго, будто пробуя на вкус. Потом повторил шёпотом:

— Свобода. Цель.

За окном снова вспыхнул прожектор, и по стене скользнул луч — тот же, что прошлой ночью. Только теперь он осветил не темноту, а стол, лист бумаги и два существа, которые ещё не знали, что будут делать дальше, но уже знали, что не одиноки.