Глава 5. Мусор и звёзды

Дверь открылась без стука. Алексей успел только обернуться, как в комнату вошли двое — широкоплечие, в серых комбинезонах, с бейджами санитарной службы космодрома. За их спинами маячил ещё один, с планшетом. Алексей узнал старшего смены — Суровцева, человека с тяжёлым взглядом и привычкой не повышать голос.

— Алексей Петрович, — сказал Суровцев, не здороваясь. — Вы не на смене. Жалуетесь на здоровье. А между тем у вас тут, по данным камер, посторонний объект.

Алексей почувствовал, как ладонь, которой он прикрывал Колобка, стала влажной. Он не отнял руку. Колобок лежал под ней, тёплый, и молчал.

— Это просто хлеб, — сказал Алексей. — Я принёс из столовой. Забыл съесть.

Суровцев посмотрел на стол. Потом на диктофон. Потом на лист с надписями «СВОБОДА» и «ЦЕЛЬ». Он подошёл ближе и аккуратно, но настойчиво отвёл руку Алексея. Колобок лежал на столе — круглый, румяный, с едва заметным мучным следом на линолеуме. Санитар взял его двумя пальцами, как берут подозрительный предмет, и поднёс к свету.

— Это не хлеб, — сказал он. — Это биологический объект неизвестного происхождения. Вы знали об этом, Алексей Петрович? Вы его изучали? Вы ему что-то говорили?

Алексей молчал. Второй санитар уже отсоединял диктофон и упаковывал его в пакет. Третий листал планшет, сверяя записи.

— Я слышал, как он поёт, — сказал наконец Алексей. — И как говорит. Он разумный. Вы не можете просто взять и...

— Можем, — перебил Суровцев. — И возьмём. Это не ваша компетенция. Мы давно за вами наблюдаем. Вы неделю не выходите на связь как положено, шёпотом разговариваете с предметом, врете о болезни. Думаете, мы не видим? Мы всё видим.

Он повернулся ко второму санитару:

— Выбрось.

— Что? — Алексей шагнул вперёд.

— В мусорный контейнер. На выходе. Пусть утилизируют вместе с прочим. А вы, Алексей Петрович, пойдёте с нами. Побеседуем. О вашем состоянии. О вашей пригодности к службе.

Колобка подняли и понесли к двери. Алексей рванулся было за ним, но Суровцев положил ему руку на плечо — тяжело, как гирю.

— Не усугубляйте.

Алексей смотрел, как его круглый друг исчезает в коридоре. Он хотел закричать, хотел сказать ему что-то важное, но слова застряли в горле. Дверь закрылась. В комнате остались только чертежи, чашка с остывшим чаем и пустое место на столе, где ещё недавно лежало тёплое, живое существо.

Колобка вынесли через проходную и бросили в контейнер за забором — тот самый бетонный ящик, куда сваливали ветошь, бумагу и объедки из столовой. Он упал на кучу мусора, мягко, по-прежнему тёплый. Вокруг пахло гнилью, машинным маслом и старой газетой. Сверху на него легла смятая калька с чертежами, потом чей-то окурок, потом пустая консервная банка. Стало темно.

Колобок лежал в темноте и не понимал, где он. Он чувствовал, как в боках ещё живёт тепло человеческих пальцев, как в памяти звучит голос Алексея: «Свобода. Цель». Он пытался петь, но тесто сжималось, и выходил только слабый шёпот, который никто не слышал. Мусорная машина должна была прийти утром. Значит, у него была ночь — и он провёл её, вспоминая всё: бабку, деда, лес, зайца, волка, медведя, лису. И человека, который разглядел в нём не хлеб, а друга.

Алексей сидел в кабинете Суровцева до рассвета. Ему задавали вопросы: зачем он скрывал объект, почему не сообщил, что говорил с ним. Он отвечал честно, потому что врать больше не было смысла. Он рассказал про песню, про буквы, про страх и желание улететь. Суровцев слушал, кивал, писал в блокноте. Потом сказал:

— Мы вас не уволим. Вы хороший инженер. Но от полётов отстраним. На полгода. И наблюдайте за собой. Если снова что-то такое...

Он не договорил. Алексей понял: ему оставили жизнь, но отняли небо. Как когда-то отняли небо у Колобка, бросив его в мусор. Разница была только в том, что Колобка выбросили в буквальном смысле, а Алексея — в переносном.

Утром, когда рассвело, Алексей вышел через проходную. Он не пошёл в общежитие. Он направился к мусорному контейнеру — не потому, что надеялся что-то найти, а потому, что не мог не пойти. У контейнера стоял грузовик, и двое рабочих уже цепляли его к системе подъёма. Алексей подошёл ближе. Он не стал ничего говорить, не стал просить, не стал объяснять. Он просто смотрел, как контейнер поднимается и опрокидывается в кузов. Вместе с ветошью, бумагой, объедками и старой калькой в кузов упало что-то круглое, румяное, уже остывшее. Оно покатилось между коробками и скрылось из виду.

Алексей стоял и смотрел, пока грузовик не уехал. Потом повернулся и пошёл обратно к общежитию. По дороге он поднял голову. В небе, высоко-высоко, тянулся белый след — очередная ракета уходила на орбиту. Он смотрел на неё долго, пока след не растаял. И тогда он понял: Колобок не был съеден. Он был выброшен. Но пока он был, он пел, говорил и хотел свободы. А это значит, что его путь не закончился в мусорном контейнере. Он закончился только здесь, на этой земле. Дальше начиналось что-то другое.

Алексей вернулся в комнату, сел за стол, взял лист бумаги и написал два слова: «СВОБОДА» и «ЦЕЛЬ». Он не знал, кому их адресует. Может быть, себе. Может быть, тому, кто когда-нибудь прочтёт. Он положил лист на то место, где лежал Колобок, и вышел на улицу, в степь. Там было пусто и тихо. Он шёл по сухой траве и думал о том, что теперь у него есть цель — не улететь, а помнить. И, возможно, однажды рассказать кому-то историю о круглом существе, которое убежало от всех, чтобы не быть съеденным, и нашло того, кто увидел в нём не хлеб, а друга. Но это будет уже другая история.