Колобок - не касаясь земли

Колобок катился по лесной тропинке, подпрыгивая на корнях и оставляя за собой лёгкий мучной след. Он уже давно покинул избушку бабки и деда, но до сих пор чувствовал их запах — старого дерева, печи и кислого молока. Этот запах впитался в его румяные бока, и, хотя он не раз обманывал смерть, воспоминание о тёплой печи тянуло назад, как невидимая нить.

Заяц, волк и медведь остались позади. Лиса, самая хитрая, пыталась его съесть, но колобок и тут ушёл — не силой, а песней. Он пел о том, как ушёл от бабки, от деда, от всех зверей, и эта песня стала его щитом. Но теперь лес стал другим. Деревья скрипели, тени удлинялись, а из чащи доносилось голодное дыхание. Колобок понял: если он останется, его съедят. Рано или поздно.

Он остановился у опушки, где лес обрывался, и дальше начиналась степь — бескрайняя, выжженная солнцем, с редкими кустами полыни и ковылём. Ветер здесь был сухим и свободным. Никаких нор, никаких кустов, за которыми прячутся зубы. Колобок на мгновение задумался: в степи нет укрытий, но нет и охотников. Он покатился вперёд, оставляя лес позади.

День сменялся ночью, роса покрывала его бока, а солнце снова высушивало их. Он катился по бескрайним просторам, и песня его менялась. Теперь в ней не было хвастовства — только упрямство. Он пел о том, что не хочет быть съеденным, что хочет увидеть мир за горизонтом. Иногда ему встречались суслики и тушканчики, но они не обращали на него внимания. Колобок был слишком странным для степи — круглый, румяный, из теста. Но он не сдавался.

Однажды на горизонте появилась тонкая полоска. Сначала он подумал, что это мираж, но полоска росла и превратилась в высокий забор из бетона и колючей проволоки. За ним виднелись странные конструкции — огромные металлические башни, стрелы кранов и серебристые сигары, устремлённые в небо. Колобок никогда не видел ничего подобного. Он остановился, чувствуя, как внутри что-то сжимается — не страх, а любопытство. Что это за место? Почему люди там, за забором, ходят в одинаковых одеждах и что-то кричат в рации?

Он подкатился ближе. У ворот стояли двое с автоматами. Колобок замер, вспоминая, как в лесу все хотели его съесть. Но эти люди не смотрели на него. Они смотрели на небо. И тогда колобок понял: это не лес. Это что-то другое. И, возможно, здесь его не съедят. Но что тогда? Он не знал ответа. Он просто ждал, притаившись в траве, и слушал, как вдалеке гудит сирена, а над степью медленно поднимается ракета, оставляя белый след в синеве.

Колобок пролежал в траве до самой темноты. Люди в форме ходили вдоль забора, светили фонарями, но его не замечали. Он был маленький, круглый и сливался с землёй. Внутри космодрома кипела жизнь: горели прожекторы, сновали машины, а в небе то и дело вспыхивали огни. Колобок никогда не видел столько света — даже в лесу, где светлячки казались ему чудом.

Ночью он решился. Подкатился к воротам, где дежурил одинокий охранник. Тот сидел на табурете и читал газету, изредка поглядывая на степь. Колобок тихо проскользнул под воротами — благо, щель была достаточно широкой. Он оказался на территории, где пахло железом, машинным маслом и чем-то жжёным. Вокруг возвышались ангары и стартовые столы, опутанные кабелями. Колобок катился между ними, стараясь не шуметь.

Вдруг он услышал голоса. Двое инженеров шли ему навстречу, споря о какой-то орбите. Колобок замер у бетонной опоры. Один из них, молодой парень с планшетом, вдруг остановился и посмотрел вниз.

— Смотри, что это? — сказал он, наклоняясь. — Похоже на хлеб. Круглый, румяный.

— Брось, — отмахнулся второй. — Тут вечно мусор летает. Пойдём, скоро запуск.

Но молодой не ушёл. Он присел на корточки и осторожно коснулся колобка пальцем. Тот не двинулся. Парень улыбнулся:

— Ты откуда такой? Из столовой сбежал?

Колобок молчал. Он не знал, что сказать. В лесу он пел, но здесь песня казалась неуместной. Он просто смотрел на человека, и в его глазах — если у колобка могут быть глаза — читалось что-то вроде надежды. Парень взял его в руки. Колобок был тёплым, словно только из печи.

— Ладно, — сказал инженер. — Пойдёшь со мной. Только тихо. Если начальство увидит, мне влетит.

Он сунул колобка в карман куртки. Там было темно, но не страшно. Пахло бензином и табаком. Колобок слышал, как бьётся сердце человека — ровно и спокойно. Впервые за долгое время его никто не пытался съесть. Его просто несли. Куда — он не знал, но это было лучше, чем быть съеденным лисой.

Инженера звали Алексей. Он работал на Байконуре уже три года и мечтал о полёте на Марс. Колобок не понимал слов, но чувствовал: этот человек тоже хочет уйти от чего-то. Может быть, от скуки, от серой степи, от одиночества. Как и сам колобок.

Алексей принёс его в свою капсулу — маленькую комнату в общежитии. Положил на стол. Колобок осмотрелся: кругом были чертежи, звёздные карты и модель ракеты. На стене висел плакат с надписью «Байконур — дорога в космос». Колобок не умел читать, но догадался: это место, где люди уходят в небо.

— Ну что, друг, — сказал Алексей, садясь напротив. — Будем знакомы. Ты, я вижу, тоже путешественник. Рассказывай, откуда ты.

Колобок молчал. Но внутри него что-то щёлкнуло. Он понял: если он хочет остаться здесь, ему придётся научиться говорить с этими людьми. И, возможно, однажды он расскажет им свою историю. А пока он просто лежал на столе, глядя в окно, где над степью поднималась очередная ракета. И в её огне ему чудился новый путь — не по земле, а куда-то выше. Туда, где никто не сможет его догнать.

Дни тянулись бесконечной чередой. Колобок лежал на столе Алексея, между чертежами и чашкой с остывшим чаем, и смотрел в окно. За окном степь тонула в мареве, по ней ползли тени облаков, а иногда, раз в несколько дней, в небо уходила ракета — и тогда стекло дрожало, а по столу пробегала тонкая дрожь. Колобок каждый раз ждал этого мгновения, как праздника. Только оно напоминало, что мир ещё движется.

Алексей перестал обращать на него внимание. В первый день он разговаривал с ним, шутил, называл путешественником. На второй — просто кивнул, уходя на смену. Потом перестал и кивать. Утром он вставал, пил кофе, листал планшет, набрасывал что-то на кальке и уходил. Вечером возвращался усталый, падал на кровать и засыпал, не глядя на стол. Колобок лежал в тени бумаг, и его румяный бок тускнел от пыли. Это было тягостно.

Его никто не пытался съесть. Ни волк, ни лиса, ни человек. Его вообще никто не замечал. В лесу его хотели проглотить — и это было страшно, но это было внимание. Здесь же он стал предметом. Круглым хлебом, забытым на столе. Он вспомнил бабку и деда: они тоже когда-то смотрели на него с печи, тёплого, только что испечённого, и в их взгляде была не только жадность, но и нежность. Он убежал от них, чтобы не быть съеденным. А теперь понял: быть несъеденным — ещё не значит быть живым.

Однажды ночью, когда Алексей спал, а за окном дежурила бледная луна, Колобок почувствовал, что больше не может лежать. Он подкатился к самому краю стола и замер над пропастью. Пол был далеко. Упасть — значит разбиться или покатиться, но куда? В комнате не было леса, не было тропинки, не было даже щели под дверью — только бетон и железо. И всё же он решился. Он качнулся вперёд, и стол отпустил его.

Удар был мягким. Пол оказался не таким твёрдым, как казалось. Колобок покатился по линолеуму, оставляя за собой едва заметный мучной след, и остановился у кровати Алексея. Человек дышал ровно. Колобок смотрел на его лицо — молодое, усталое, с морщинкой между бровей. Ему вдруг захотелось, чтобы Алексей проснулся. Не для того, чтобы сказать что-то важное. Просто чтобы увидел его снова. Но человек спал, и колобок знал: утром тот встанет, перешагнёт через него и уйдёт, не заметив.

Тогда Колобок сделал то, чего не делал со времён леса. Он запел. Тихо, почти шёпотом — чтобы не разбудить соседей, но чтобы всё-таки быть услышанным. Он пел о степи, о росе на своих боках, о ракете, что уходит в небо без него. Он пел о том, что не хочет быть забытым на столе. Песня была негромкой, но в тишине комнаты она звучала отчётливо, как капля, падающая в пустой таз.

Алексей пошевелился. Открыл глаза, мутные со сна, и приподнялся на локте. Он долго смотрел в темноту, потом наклонился и увидел его — круглого, румяного, лежащего у самой кровати. На мгновение в комнате повисла полная тишина. Потом Алексей протянул руку и поднял его. Пальцы были тёплые. Он держал Колобка на ладони и молчал, и в его взгляде больше не было ни шутки, ни усталой рассеянности. Только тихое, медленное узнавание. За окном в этот миг вспыхнул далёкий прожектор, и по стене комнаты скользнул луч, выхватив из темноты и лицо человека, и круглый бок колобка, и на секунду показалось, что между ними протянулась тонкая, но настоящая нить.