Глава 3: Слово, которого не было

Первый прибывший усмехнулся и медленно, без спешки, расстегнул сюртук. Под ним не было ни жилета, ни рубахи — только ремни, перекрещенные на груди, и кобура под левой рукой.

— Слово, — повторил он, будто пробуя его на вкус. — Хорошее слово. Только мы его не привезли. Мы привезли другое.

Второй, тощий, уже не открывал папку — он отбросил её в сторону, и она шлёпнулась в сухую траву, подняв облачко пыли. В руке у него блеснул короткий нож.

Местный житель охнул и попятился, но не убежал. Он смотрел на папку, потом на Игната, и в глазах его было не удивление, а узнавание — словно он ждал этого мгновения.

— Расчёты в тугриках, — сказал Игнат, не поднимаясь с табуретки, — это не деньги. Это курс. Курс обмена, по которому через здешнюю факторию гонят не товар, а людей. Каждый тугрик в моей бумажке — это одна душа, проданная в долг. Я вёл их учёт двенадцать лет. И если я ошибся хоть на один тугрик, значит, кого-то не досчитались. А кого не досчитались — того ищут. И находят. Меня.

— Довольно, — оборвал первый. — Ты сам подписал себе приговор, когда сел на эту табуретку. Мы приехали не торговаться. Мы приехали закрыть счёт.

Он шагнул вперёд, и в тот же миг местный житель сорвал с головы картуз и швырнул его прямо в лицо тощему. Тот отшатнулся, нож ушёл в сторону. Старик закричал хрипло, не словами — просто криком, который в выжженном поле прозвучал как выстрел.

— Беги, Игнат! — успел он выдохнуть. — Мне ещё вчера сказали: приедут двое, и с ними смерть!

Игнат не стал спрашивать, кто сказал. Он опрокинул табуретку — ту самую, что три дня держала его над землёй, как насест, — и метнул её в первого. Тот принял удар на плечо, но потерял равновесие. Игнат рванул в сторону повозки, к лошадям, потому что поле вокруг было ровное, как стол, и бежать по нему значило быть мишенью.

Ветер ударил в лицо, погнал пыль и сухую траву. Тощий метнулся наперерез, но старик вцепился ему в полу сюртука и повис, как репей. Раздался треск ткани. Первый уже выхватил револьвер, но лошади, чуя чужого, шарахнулись, и повозка качнулась, перегородив ему линию огня.

Игнат ухватился за грядку, перевалился через борт и упал на дно, на жёсткие доски, пропахшие дёгтем и конским потом. Бумажка в кармане хрустнула — он стиснул её сквозь ткань, словно это была последняя нить, что держала его на свете. Восемнадцать лет, двенадцать факторий, сотни имён, записанных тугриками. Если он потеряет её — потеряет себя.

Пуля ударила в борт, и щепки брызнули в лицо. Лошади рванули. Повозка пошла, подпрыгивая на кочках, и выжженное поле понеслось назад, к горизонту, где небо уже наливалось багровым закатом.

Старик остался позади — маленькая фигура посреди пустоты, всё ещё державшая тощего за полу. Игнат не видел, что с ним сталось. Он только слышал, как ветер свистит в ушах, и как в этом свисте отчётливо звучит одно слово, которого ему так и не принесли.

Он знал: теперь его будут искать везде. И прятаться за расчётами больше не выйдет — придётся считать заново, на бегу, под пулями, по тугрикам, которых у него не было. А где-то там, за горизонтом, уже гадали, куда пропал человек в шляпе, что три дня сидел на табуретке и никого не подпускал.