Глава 4: Последняя рубашка

Фактория стояла на пологом берегу пересыхающей реки — три саманных дома под общей крышей, колодец с журавлём и длинный навес, под которым днём считали мешки, а ночью спали сторожа. Игнат увидел её ещё с дальней гряды, когда повозка потеряла колесо и дальше пришлось идти пешком, ведя хромую лошадь в поводу. Он шёл всю ночь, днём отлёживался в промоинах, и к вечеру второго дня вышел к фактории с той стороны, откуда его никто не ждал.

У колодца сидел человек и чинил седло. Он был молод, лет двадцати пяти, с обветренным лицом и руками, покрытыми старыми рубцами. Игнат остановился в тени навеса и сказал:
— Воды.

Человек поднял глаза. Он не спросил, кто такой, откуда и почему у него на пиджаке дыра от пули. Он встал, зачерпнул ковшом и протянул. Игнат пил долго, а когда оторвался, человек уже держал перед ним кусок лепёшки и вяленую рыбу.
— Ешь, — сказал он. — У меня ещё есть.

Игнат сел прямо на землю, потому что ноги больше не держали. Он жевал и смотрел на этого человека, ища подвох. Подвоха не было. В фактории вообще было пусто: ни товара, ни охраны, ни хозяина.
— Ты кто? — спросил Игнат.
— Мирон, — ответил тот. — Приказчик. Был. Хозяин уехал три недели назад и не вернулся. Товар весь вывезли. Я остался сторожить, потому что не за что уехать. Лошадь пала, денег нет. Сижу и чиню седло, будто это поможет.

Игнат усмехнулся — впервые за эти дни. Седло он чинил и вправду бессмысленно: на нём не было ни одной целой подпруги.

— И что ты будешь делать? — спросил Игнат.
— Ждать, — просто сказал Мирон. — Кто-нибудь приедет. Или хозяин, или другой. Я тут не распоряжаюсь. Мне бы до зимы продержаться, а там видно будет.

Он сказал это без жалобы, так же спокойно, как подавал воду. И тут Игнат понял, отчего этот человек отдал ему последнюю лепёшку: ему было всё равно, кому отдавать. У него самого оставалось ровно столько, чтобы дожить до завтра, и он делил это, не считая. Игнат всю жизнь считал — по тугрикам, по именам, по душам. А этот не считал ничего.

Но когда Игнат, доев, потянулся к фляге, стоявшей на лавке, рука Мирона мягко легла на горлышко.
— Это не моя, — сказал он. — Хозяина. Не тронь.
— Хозяин уехал и не вернётся.
— Вернётся или нет — не моё дело. Стоит его фляга, на своём месте, и пусть стоит.

Игнат посмотрел на него внимательно. Оборванный, голодный, с павшей лошадью и пустой факторией — и всё-таки своего не отдаст, даже воды лишней не нальёт из чужой фляги, даже лепёшку, которую сам же и протянул, посчитает потом, если придётся. В этом было что-то несовместное, что-то, отчего Игнат не мог его разгадать: он отдал последнее и при этом держал счёт всему, что лежало не на его месте.

— Спрячь меня, — сказал Игнат. — На три дня. Потом я уйду.

Мирон не спросил, от кого. Он посмотрел на дыру в пиджаке, на пересохшие губы, на хромую лошадь у колодца и кивнул:
— В сарае есть яма, где держали зерно. Пусто. Ложись туда. Только уговор: если приедут и спросят, я врать не стану. Скажу, что видел тебя. Врать я не умею.
— Тогда зачем прячешь?
— Потому что ты воды попросил, а не соврал.

Игнат лёг в яму, и Мирон накрыл его старыми мешками, оставив щель для воздуха. Ночью он спустил ему туда флягу с водой — свою, не хозяйскую. Игнат стиснул в кармане мятую бумажку и в темноте принялся считать заново: сколько тугриков, сколько факторий, сколько имён. Теперь ему нужен был новый счёт. И новый человек, который не отдаст своего, но отдаст последнее, — как раз такой, чтобы доверить ему то, что не доверишь никому.