Глава 5: Одна душа дважды

На третий день Мирон отвалил мешки и протянул руку. Игнат выбрался из ямы, щурясь на свет, и сел на край, растирая затёкшие ноги. Пыль стояла в воздухе, как и всегда, — фактория казалась вымершей, ни голоса, ни собачьего лая, только журавль колодца поскрипывал на ветру.

— Уходить мне надо, — сказал Игнат. — Но прежде — одно дело. Пойдёшь со мной?

Мирон вытер руки о штаны и не ответил сразу. Он смотрел не на Игната, а на дорогу, которая вела от фактории к тракту: ровная, пустая, без единого следа.

— Куда?

— К людям, которых я двенадцать лет считал. Одних — в тугриках, других — в именах. Теперь считать придётся вслух, перед теми, кто поверит. Один я не дойду.

— Я никому не должен, — сказал Мирон. — И хозяину не должен. Я тут сижу не потому, что обязан, а потому что идти некуда.

— Вот и пойдём вместе. У тебя лошадь пала, у меня хромая. На двух ногах быстрее, чем на одной.

Мирон помолчал, потом кивнул — так же спокойно, как в первый день. Игнат достал из кармана мятую бумажку, разгладил её на колене и придавил камешком, чтобы ветер не унёс.

— Прежде чем идти, помоги проверить. Ты чужое считать умеешь. Мне одному нельзя: я в этих цифрах двенадцать лет живу, глаз замылился.

Мирон присел на корточки. Грамоты он знал ровно столько, сколько нужно приказчику: читать, писать, считать. Но считал он хорошо — иначе бы его хозяин не держал.

— Тугрики, — сказал он, водя пальцем по строкам. — Фактория, число, имя. Триста восемь, триста девять, триста десять… Стой.

Игнат замер.

— Триста десятый записан дважды, — сказал Мирон. — Вот тут и вот тут. Одна и та же рука, только почерк разный — будто писали в разное время, а свели в одно. Значит, в счёте одной души нет.

Игнат наклонился над бумажкой. Пальцы у него похолодели, хотя солнце жгло вовсю. Он узнал строку. Триста десятый — это была не ошибка арифметики. Это была память.

— Здесь не сходится не душа, — сказал он тихо. — Здесь сходится срок. Двенадцать лет назад через первую факторию шёл обоз. Я тогда вёл учёт первый год и сбился. Одного человека я вычеркнул из списка и записал заново, чтобы счёт сошёлся. Я думал, что-то спас. А вышло — потерял.

— Кого?

Игнат поднял глаза на Мирона. Тот сидел всё так же, на корточках, с камешком в руке, и ни одна черта в его лице не дрогнула.

— Тебя, — сказал Игнат. — Обоз шёл через пересохшую реку. Двое утонули, одного вытащили. Ты был мальчишкой, лет пятнадцати, тебя вынесло на отмель. Я записал тебя в списки дважды: один раз — как пропавшего, второй — как живого. Потом списки свели, и одну строку вымарали. Я не знал, которую. Двенадцать лет я считал, что ошибся в цифре. А ошибся я в тебе.

Мирон медленно разжал кулак. Камешек упал на бумажку и придавил строку — ту самую, триста десятую.

— Так это меня ищут, — сказал он. — Не тебя.

— Ищут того, кто не досчитан. Кто в списке дважды — тот живой. Кто не в списке вовсе — того нет. Теперь понимаешь, почему я три дня сидел на табуретке и никого не подпускал? Я ждал слова, которое скажет, кто из нас двоих не досчитан. А слово не принесли. Принесли револьвер.

Мирон встал, отряхнул колени. Он не спросил, что теперь делать. Он посмотрел на дорогу — и там, далеко, где тракт выныривал из-за гряды, показалась точка. Потом вторая. Две точки шли рядом, ровно, как повозка, запряжённая парой.

— Тогда решать надо сейчас, — сказал Мирон. — Пока они считают нас двоих. А сколько нас на самом деле?

— Один, — ответил Игнат. — Или двое. Смотря кому верить.

Он сложил бумажку вдвое, потом вчетверо, и протянул Мирону.

— Ты чужого не берёшь, — сказал он. — Держи. Это не моё. Это твоё. Триста десятый — ты. Решай, кому отдать: тому, кто приедет, или тому, кто поверит.

Мирон взял бумажку, и впервые за всё время его лицо стало другим — не спокойным, а сосредоточенным, будто он чинил седло, у которого наконец нашлась целая подпруга. Точки на дороге росли. Журавль колодца скрипнул и замер.