Глава 6: Триста десятый

Повозка остановилась в двадцати шагах. Игнат и Мирон стояли рядом — двое, которых в списке был один. С облучка спрыгнул человек в тёмном сюртуке, тот самый, что стрелял на бугорке, но теперь с перевязанной рукой. Второй, тощий, остался у лошадей: лицо у него было разбито, и он держался за борт, как за костыль.

Первый шагнул вперёд и остановился, увидев бумажку в руке Мирона.

— Отдай, — сказал он. — Это не твоё.

— Это как раз моё, — ответил Мирон спокойно. — Триста десятый. Меня дважды записали. Один раз — как живого, второй — как мёртвого. Вы ищете не того, кто ошибся. Вы ищете того, кого не досчитали. Вот он я.

Первый смотрел на него долго. Потом усмехнулся — но усмешка вышла кривой, будто он сам не знал, чему радуется.

— Мальчишка с обоза, — сказал он. — Двенадцать лет. Я тогда вёл тот обоз. Мы пересчитали всех, кроме одного, и решили, что один утонул. Хозяин приказал закрыть счёт любой ценой. Мы закрыли. А потом оказалось, что закрывать было нечего — никто не тонул. Просто в списке стало на одного больше, чем было на самом деле, и на одного меньше, чем должно. И с той поры за нами ходит долг. Мы платим его двенадцать лет: ищем недостающего. И вот нашли.

Он расстегнул сюртук — на этот раз медленно, не за револьвером. Под ремнями висел маленький кожаный мешочек. Он снял его и бросил Мирону под ноги.

— Здесь тугрики. Ровно столько, сколько ты стоил по нашей бухгалтерии. Возьми. И — считай, что тебя нет. Ни в списках, ни в памяти, ни на дороге. Забудь, что тебя зовут. Забудь, что был обоз. Забудь всё.

Мирон не наклонился. Он посмотрел на мешочек, потом на Игната.

— А он?

— Он — вор, — сказал первый ровно. — Он вёл учёт и ошибся. По нашим правилам ему один выход.

— Нет, — сказал Мирон. — Один выход — это когда не счесть. А нас двое. Значит, есть и второй.

Он нагнулся, поднял мешочек — и развязал его. Монеты блеснули на солнце. Мирон отсчитал одну и бросил её обратно, под ноги первому. Монета упала в пыль и покатилась.

— Вот. Тугрик. Одна душа. Считайте, что вы её нашли. А остальное — не ваше. Это на дорогу. До первой фактории, где нас посчитают живьём.

Первый смотрел на монету в пыли. Потом — на Мирона. Потом — на Игната. И вдруг засмеялся — коротко, без злобы, как смеются, когда двенадцать лет считали не то, что надо, и наконец увидели настоящий счёт.

— Хозяин будет искать вас.

— Пусть ищет, — сказал Игнат. — Теперь он знает, кого. Теперь у него есть имя. Триста десятый. Живой. И одиннадцать лет он искал мёртвого, которого не было.

Первый кивнул, забрал монету, поднял с земли пустую папку — ту, что тощий бросил в траву на бугорке, — и пошёл к повозке. Тощий, ни слова не говоря, тронул лошадей. Повозка развернулась и покатилась назад, к тракту, и скоро стала точкой, а точка — ничем.

Игнат стоял и смотрел вслед, пока дорога не сделалась чистой. Потом снял шляпу и вытер лицо. Шляпа была всё та же — выцветшая, с лентой когда-то красного, а теперь бурого цвета.

— Куда теперь? — спросил Мирон.

— К тем, кого я считал, — сказал Игнат. — Их много. По всем факториям, по всем обозам. Я двенадцать лет вёл счёт и ни разу не видел лиц. Пора пересчитать заново — поимённо, вслух, и чтобы каждый сказал: я живой. Начнём с ближней.

— А меня как считать?

Игнат посмотрел на него и впервые улыбнулся — не усмешкой, а по-настоящему.

— Записывай новую строку. Триста десятый — есть. И припиши сбоку: видел. Живёт. Считать дважды больше не надо.

Они пошли по дороге, оставив факторию позади — саманные дома, колодец с журавлём и навес, под которым спали сторожа. Хромую лошадь взяли в повод: она шла ровнее, чем можно было ждать. Солнце клонилось к закату, но небо на этот раз было ясное, без багрового, и тени ложились прямо, как линии в хорошем счёте.

Мирон шёл рядом и держал в руке мятую бумажку. Игнат молчал и думал о том, что впервые за двенадцать лет ему не нужно проверять цифры на ходу. Он наконец знал, кому отдать бумажку и кому верить.

А за горизонтом, на тракте, первые люди из тех, кого он считал, уже гадали, кто это идёт по дороге — двое, без оружия, с одной хромой лошадью. И один держит в руке список. И в этом списке каждое имя — живое.