Паспорт ветки

Игнат Верёвкин, он же Аркадий, три дня ждал условное слово на выжженном поле, храня бумажку с расчётами в тугриках — учёт проданных в долг людей за двенадцать лет. Вместо слова приехали двое — человек в тёмном сюртуке с кобурой и тощий с папкой и ножом. Местный житель крикнул Игнату бежать и повис на тощем; Игнат опрокинул табуретку, бросил её в первого, добежал до повозки, перевалился, лошади понесли, пуля попала в борт. Бумажка осталась при нём; старик остался позади, судьба неизвестна. Теперь Игната будут искать везде.

Повозка потеряла колесо; Игнат шёл пешком, ведя хромую лошадь, отлёживался днём в промоинах и к вечеру второго дня вышел к фактории — три саманных дома под общей крышей, колодец с журавлём и длинный навес. Там он встретил Мирона, приказчика лет двадцати пяти, обветренного, с рубцами на руках. Мирон сторожил факторию: хозяин уехал три недели назад и не вернулся, товар вывезли, лошадь пала, денег нет. Он дал Игнату воды, лепёшку и вяленую рыбу, не спросив, кто он и откуда. Когда Игнат потянулся к фляге на лавке, Мирон не дал — фляга хозяйская. Игнат понял: Мирон отдаёт последнее, но всё чужое держит на своём месте. Игнат попросил спрятать его на три дня. Мирон согласился без вопроса, от кого, но предупредил: если приедут и спросят, врать не станет — скажет, что видел; прячет потому, что Игнат попросил воды, а не соврал. Игнат лёг в яму в сарае, где держали зерно; Мирон накрыл его старыми мешками, оставив щель для воздуха, ночью спустил свою флягу с водой. Игнат в темноте принялся считать заново.

На третий день Мирон отвалил мешки и протянул руку. Игнат выбрался из ямы и сел на край. Фактория казалась вымершей, только журавль колодца поскрипывал. Игнат предложил Мирону идти вместе к людям, которых он двенадцать лет считал. Мирон ответил, что никому не должен и сидит тут не по обязанности, а потому что идти некуда; после паузы кивнул. Игнат достал мятую бумажку, разгладил на колене и придавил камешком. Попросил Мирона проверить счёт, потому что сам в этих цифрах живёт двенадцать лет и глаз замылился. Мирон, умеющий читать, писать и хорошо считать, нашёл: триста десятый записан дважды, разными почерками, сведёнными в одно. Значит, в счёте одной души нет. Игнат узнал строку: двенадцать лет назад через первую факторию шёл обоз, он вёл учёт первый год и сбился; одного человека вычеркнул из списка и записал заново, чтобы счёт сошёлся. Думал, что-то спас, а вышло — потерял. Этим человеком оказался Мирон: мальчишкой лет пятнадцати его вынесло на отмель после пересохшей реки, где двое утонули, одного вытащили. Игнат записал его дважды — как пропавшего и как живого; потом списки свели и одну строку вымарали, и он не знал, которую. Двенадцать лет считал, что ошибся в цифре, а ошибся в Мироне. Мирон понял: ищут его, а не Игната. Игнат объяснил: кто в списке дважды — тот живой, кого нет вовсе — того нет; он ждал слова, которое скажет, кто из них не досчитан, а принесли револьвер. Мирон встал, посмотрел на дорогу — там показались две точки, идущие ровно, как повозка, запряжённая парой. Мирон сказал, что решать надо сейчас, пока они считают их двоих; Игнат ответил: один или двое — смотря кому верить. Он сложил бумажку и протянул Мирону: это не моё, это твоё, триста десятый — ты; решай, кому отдать: тому, кто приедет, или тому, кто поверит. Мирон взял бумажку, его лицо стало сосредоточенным, как будто он чинил седло, у которого нашлась целая подпруга. Точки на дороге росли; журавль колодца скрипнул и замер.