Глава 6: Триста десятый

Повозка остановилась в двадцати шагах. С неё сошли двое — тот же первый, в сюртуке, и тощий, с забинтованной рукой. Старик остался позади на дороге: он шёл за ними пешком, еле переставляя ноги, и теперь остановился, держась за бок.

— Ну что, — сказал первый, — набегался? Отдай бумагу, и разойдёмся.

Игнат не двинулся. Мирон вышел вперёд и поднял сложенный вчетверо лист.

— Вот она, — сказал он. — Только она теперь моя. Триста десятый — я. Двенадцать лет меня считали дважды, а потом вымарали одну строку. Я и есть тот, кого не досчитали. Игнат вас не обманывал: он сидел на табуретке и ждал слова. Слово принесу я. Отпустите его, и я пойду с вами куда скажете. Счёт закроется — и искать больше будет некого.

Первый долго молчал, глядя то на бумажку, то на Мирона. Потом убрал револьвер.

— Слово было «берег», — сказал он. — Пересохшая река, отмель. Мы не принесли его, потому что считали: тот, кто сидит на бугорке, уже не жилец. А выходит, жилец — ты.

— Я, — кивнул Мирон. — И я не прячусь. Я чужого не беру и своего не отдам.

Старик подошёл, хромая, и встал рядом. Тощий опустил глаза и сунул нож за пояс — так, чтобы никто не видел.

Игнат развязал пиджак, вынул из внутреннего кармана вторую бумажку — старую, ветхую — и протянул Мирону.

— Это мой счёт, — сказал он. — Двенадцать лет, восемнадцать факторий. Теперь он твой, если возьмёшь. Я больше не считаю.

Мирон взял обе, сложил вместе и спрятал у сердца. Повозка тронулась обратно по тракту, к фактории, и пыль за ней оседала медленно, как бывает только на закате. Игнат снял шляпу, сел на землю там, где стояла табуретка, и впервые за долгие годы почувствовал, что ему нечего отсчитывать. Рядом опустился старик. Ветер прошёл по выжженному полю, и трава легла ровно, как сведённый счёт.