Глава 6. Мучной след

Юра не ушёл. Он поставил кружку на подоконник и шагнул в комнату, будто имел право войти без приглашения. Алексей хотел загородить стол, но было поздно.

— Ты чего такой? — Юра прищурился. — Белый как мел. И пахнет тут... — Он повёл носом. — Пекарней пахнет. Ты что, тесто завёл? В капсуле?

Он сделал ещё шаг. И тогда увидел. На полу тянулась тонкая, чуть заметная дорожка — белая, мучная, от кровати к столу, будто кто-то катился по доскам, оставляя за собой след. Юра проследил её глазами. Дорожка вела к столу, к разложенным чертежам, к чашке с остывшим чаем. И там, между листами кальки с крупными буквами, лежал он.

Круглый. Румяный. Тёплый даже на вид.

— Это что ещё за... — Юра замер. Улыбка сползла с его лица медленно, как капля по стеклу. — Лёш. Это хлеб?

Алексей молчал. Он стоял у окна, и в его лице было что-то, чего Юра никогда раньше не видел — не страх, а упрямство, будто он уже принял решение и не собирался его менять.

— Это хлеб, — повторил Юра. — У тебя на столе лежит хлеб, от которого след по полу. И ночью я слышал два голоса.

— Тебе показалось, — сказал Алексей слишком быстро.

— Показалось, — кивнул Юра. Он снял с гвоздя свою куртку, которой обычно укрывался на дежурствах, и бросил её на Колобка, накрывая целиком. — Тогда объясни, почему он тёплый. Хлеб с утра не бывает тёплым.

Он сдёрнул куртку. Колобок лежал на прежнем месте. И теперь он не молчал. Он сказал — тихо, хрипло, будто слова выходили из него с трудом, как тесто сквозь пальцы:

— Здравствуй.

Юра отшатнулся. Кружка на подоконнике дрогнула и упала, чай разлился по полу, смешиваясь с мучной дорожкой. Юра смотрел на Колобка, и в его глазах одна за другой сменялись волны: сначала смех — короткий, недоверчивый, почти истерический, потом тишина, потом что-то холодное, что бывает у человека, который вдруг понял, что мир не такой, каким он его знал.

— Нет, — сказал он. — Нет-нет-нет. Лёш, это шутка? Ты его... ты что, на микрофон посадил? Или там внутри динамик? Признайся.

— Он говорит сам, — сказал Алексей. Он подошёл к столу и встал рядом с Колобком, не касаясь его, но как-то так, что стало ясно: он уже выбрал сторону. — Он не механизм. Он думает.

Юра вытер ладонью лицо. Потом посмотрел на Колобка внимательно, как смотрят на прибор, который показывает не то, что должен.

— Думает, — повторил он. — Ладно. Тогда проверим.

— Что проверим?

— Аппаратуру. — Юра уже шарил в карманах, искал телефон. — У нас на втором уровне есть лаборатория. Там спектрометры, там можно снять энцефалограмму, если он... если у него есть что снимать. Мы его просветим, прослушаем, замерим всё. Тогда будем знать точно: разум или нет.

Алексей шагнул вперёд.

— Не трогай его.

— Лёш, послушай меня. — Юра говорил быстро, но голос у него дрожал. — Если это разум, его нужно изучать по-настоящему. Не в капсуле, не тайком. Это открытие. Это... это больше всех нас вместе взятых. А если это не разум — если это что-то другое, что притворяется, — тогда его надо уничтожить. Пока оно не сделало с тобой то, что сделало уже. Ты сам на себя не похож.

— Я знаю, что делаю.

— Нет. Ты не знаешь. Ты сидишь тут с ним, как с ребёнком, и учишь его буквам. Буквам, Лёш! Это хлеб. Или не хлеб. Но в любом случае — это не твой друг. Друзей не находят под воротами космодрома.

Колобок лежал между ними и слушал. Он видел лицо Алексея — жёсткое, сведённое, как кулак. Видел лицо Юры — потное, бледное, с расширенными зрачками. Он понимал, что происходит. Он чувствовал, что если он скажет не то, если выдаст себя не тем словом, они перестанут быть двумя людьми, которые спорят о нём. Они станут врагами, которые делят его. И тогда конец всему: и капсуле, и песне, и дороге.

Он молчал. Он дал им говорить. Он смотрел на мучной след на полу, на разлитый чай, на две тени, которые метались по стенам от прожектора за окном.

— Я его не отдам, — сказал Алексей.

— А я и не прошу отдавать, — Юра поднял руки, будто сдаваясь, но глаза его остались холодными. — Я прошу показать. По-честному. Если он разумный — покажем начальству. Если нет — разберёмся тихо, и никто не узнает. Так будет правильно.

— Правильно — это когда его не разбирают на части.

— Правильно — это когда мы не прячем неизвестно что в жилой капсуле. — Юра повысил голос. — Ты подумай: если с ним что-то случится, если он... я не знаю, взорвётся, загорится, сожрёт кого-нибудь, — кто будет виноват? Ты. И я, потому что знал и молчал. Ты хочешь повесить это на нас обоих?

Алексей молчал. За окном прошёл луч прожектора, скользнул по стене, по плакату «Байконур — дорога в космос», по лицу Колобка. Колобок смотрел на Юру. В нём не было страха — только странная, тяжёлая ясность, как у существа, которое уже однажды убегало и знает, как это делается.

— Я скажу, — произнёс Колобок.

Оба замолчали. Обернулись.

— Пусть он проверит, — сказал Колобок. — Если хочет.

Алексей шагнул к нему:

— Ты не понимаешь, что они с тобой сделают.

— Понимаю. — Колобок говорил медленно, подбирая слова, как камешки на дороге. — Меня уже хотели съесть. Заяц, волк, медведь, лиса. Я ушёл. Теперь хотят разобрать. Я не уйду. Потому что уходить больше некуда. И потому что ты сказал: здесь — цель. Я не хочу быть забытым предметом. Я хочу знать, кто я.

Юра смотрел то на Колобка, то на Алексея. Что-то в его лице дрогнуло — не жалость, а удивление, будто он впервые понял, с кем говорит.

— Он говорит, — сказал Юра тихо. — Как человек. Почти как человек.

— Вот именно, — ответил Алексей. — И поэтому я не дам его тронуть без его согласия.

— Я согласен, — сказал Колобок. — Пусть смотрят. Но чтобы никто не трогал. Только смотрят.

Юра вытер лицо, поднял с пола свою куртку, отряхнул. На полу остался мучной след — тонкий, белый, извилистый, как след улитки. Юра посмотрел на него, потом на Колобка, потом на друга.

— Хорошо, — сказал он. — Утром. Никому ни слова. Я принесу портативный сканер, не тот, что в лаборатории. Тихо. Только посмотрим. А потом решим — все вместе. И ты, — он посмотрел на Колобка, — тоже. Если ты правда разумный, ты имеешь право голоса.

Колобок не ответил. Он только чуть качнулся на столе — вперёд, будто кивнул, будто согласился, будто принял чужое правило, но не отдал своего.

Юра вышел. Дверь щёлкнула. Алексей стоял у стола и долго молчал. Потом сел, положил ладонь рядом с Колобком, не касаясь его, и сказал:

— Ты понимаешь, что мы теперь в одном клубке?

— Понимаю, — ответил Колобок. — Но я всю жизнь был один. А теперь нас трое. Значит, я всё-таки не зря катился.

За окном вспыхнул прожектор, и по стене снова прошёл луч — тот же самый, что и прежде. Он осветил лист кальки с двумя словами, которые Алексей написал днём раньше. И в этом свете было видно, что слова никуда не исчезли, они лежали на бумаге ровно и чётко: «СВОБОДА» и «ЦЕЛЬ».