Колобок - не касаясь земли

Колобок катился по лесной тропинке, подпрыгивая на корнях и оставляя за собой лёгкий мучной след. Он уже давно покинул избушку бабки и деда, но до сих пор чувствовал их запах — старого дерева, печи и кислого молока. Этот запах впитался в его румяные бока, и, хотя он не раз обманывал смерть, воспоминание о тёплой печи тянуло назад, как невидимая нить.

Заяц, волк и медведь остались позади. Лиса, самая хитрая, пыталась его съесть, но колобок и тут ушёл — не силой, а песней. Он пел о том, как ушёл от бабки, от деда, от всех зверей, и эта песня стала его щитом. Но теперь лес стал другим. Деревья скрипели, тени удлинялись, а из чащи доносилось голодное дыхание. Колобок понял: если он останется, его съедят. Рано или поздно.

Он остановился у опушки, где лес обрывался, и дальше начиналась степь — бескрайняя, выжженная солнцем, с редкими кустами полыни и ковылём. Ветер здесь был сухим и свободным. Никаких нор, никаких кустов, за которыми прячутся зубы. Колобок на мгновение задумался: в степи нет укрытий, но нет и охотников. Он покатился вперёд, оставляя лес позади.

День сменялся ночью, роса покрывала его бока, а солнце снова высушивало их. Он катился по бескрайним просторам, и песня его менялась. Теперь в ней не было хвастовства — только упрямство. Он пел о том, что не хочет быть съеденным, что хочет увидеть мир за горизонтом. Иногда ему встречались суслики и тушканчики, но они не обращали на него внимания. Колобок был слишком странным для степи — круглый, румяный, из теста. Но он не сдавался.

Однажды на горизонте появилась тонкая полоска. Сначала он подумал, что это мираж, но полоска росла и превратилась в высокий забор из бетона и колючей проволоки. За ним виднелись странные конструкции — огромные металлические башни, стрелы кранов и серебристые сигары, устремлённые в небо. Колобок никогда не видел ничего подобного. Он остановился, чувствуя, как внутри что-то сжимается — не страх, а любопытство. Что это за место? Почему люди там, за забором, ходят в одинаковых одеждах и что-то кричат в рации?

Он подкатился ближе. У ворот стояли двое с автоматами. Колобок замер, вспоминая, как в лесу все хотели его съесть. Но эти люди не смотрели на него. Они смотрели на небо. И тогда колобок понял: это не лес. Это что-то другое. И, возможно, здесь его не съедят. Но что тогда? Он не знал ответа. Он просто ждал, притаившись в траве, и слушал, как вдалеке гудит сирена, а над степью медленно поднимается ракета, оставляя белый след в синеве.

Колобок пролежал в траве до самой темноты. Люди в форме ходили вдоль забора, светили фонарями, но его не замечали. Он был маленький, круглый и сливался с землёй. Внутри космодрома кипела жизнь: горели прожекторы, сновали машины, а в небе то и дело вспыхивали огни. Колобок никогда не видел столько света — даже в лесу, где светлячки казались ему чудом.

Ночью он решился. Подкатился к воротам, где дежурил одинокий охранник. Тот сидел на табурете и читал газету, изредка поглядывая на степь. Колобок тихо проскользнул под воротами — благо, щель была достаточно широкой. Он оказался на территории, где пахло железом, машинным маслом и чем-то жжёным. Вокруг возвышались ангары и стартовые столы, опутанные кабелями. Колобок катился между ними, стараясь не шуметь.

Вдруг он услышал голоса. Двое инженеров шли ему навстречу, споря о какой-то орбите. Колобок замер у бетонной опоры. Один из них, молодой парень с планшетом, вдруг остановился и посмотрел вниз.

— Смотри, что это? — сказал он, наклоняясь. — Похоже на хлеб. Круглый, румяный.

— Брось, — отмахнулся второй. — Тут вечно мусор летает. Пойдём, скоро запуск.

Но молодой не ушёл. Он присел на корточки и осторожно коснулся колобка пальцем. Тот не двинулся. Парень улыбнулся:

— Ты откуда такой? Из столовой сбежал?

Колобок молчал. Он не знал, что сказать. В лесу он пел, но здесь песня казалась неуместной. Он просто смотрел на человека, и в его глазах — если у колобка могут быть глаза — читалось что-то вроде надежды. Парень взял его в руки. Колобок был тёплым, словно только из печи.

— Ладно, — сказал инженер. — Пойдёшь со мной. Только тихо. Если начальство увидит, мне влетит.

Он сунул колобка в карман куртки. Там было темно, но не страшно. Пахло бензином и табаком. Колобок слышал, как бьётся сердце человека — ровно и спокойно. Впервые за долгое время его никто не пытался съесть. Его просто несли. Куда — он не знал, но это было лучше, чем быть съеденным лисой.

Инженера звали Алексей. Он работал на Байконуре уже три года и мечтал о полёте на Марс. Колобок не понимал слов, но чувствовал: этот человек тоже хочет уйти от чего-то. Может быть, от скуки, от серой степи, от одиночества. Как и сам колобок.

Алексей принёс его в свою капсулу — маленькую комнату в общежитии. Положил на стол. Колобок осмотрелся: кругом были чертежи, звёздные карты и модель ракеты. На стене висел плакат с надписью «Байконур — дорога в космос». Колобок не умел читать, но догадался: это место, где люди уходят в небо.

— Ну что, друг, — сказал Алексей, садясь напротив. — Будем знакомы. Ты, я вижу, тоже путешественник. Рассказывай, откуда ты.

Колобок молчал. Но внутри него что-то щёлкнуло. Он понял: если он хочет остаться здесь, ему придётся научиться говорить с этими людьми. И, возможно, однажды он расскажет им свою историю. А пока он просто лежал на столе, глядя в окно, где над степью поднималась очередная ракета. И в её огне ему чудился новый путь — не по земле, а куда-то выше. Туда, где никто не сможет его догнать.

Дни тянулись бесконечной чередой. Колобок лежал на столе Алексея, между чертежами и чашкой с остывшим чаем, и смотрел в окно. За окном степь тонула в мареве, по ней ползли тени облаков, а иногда, раз в несколько дней, в небо уходила ракета — и тогда стекло дрожало, а по столу пробегала тонкая дрожь. Колобок каждый раз ждал этого мгновения, как праздника. Только оно напоминало, что мир ещё движется.

Алексей перестал обращать на него внимание. В первый день он разговаривал с ним, шутил, называл путешественником. На второй — просто кивнул, уходя на смену. Потом перестал и кивать. Утром он вставал, пил кофе, листал планшет, набрасывал что-то на кальке и уходил. Вечером возвращался усталый, падал на кровать и засыпал, не глядя на стол. Колобок лежал в тени бумаг, и его румяный бок тускнел от пыли. Это было тягостно.

Его никто не пытался съесть. Ни волк, ни лиса, ни человек. Его вообще никто не замечал. В лесу его хотели проглотить — и это было страшно, но это было внимание. Здесь же он стал предметом. Круглым хлебом, забытым на столе. Он вспомнил бабку и деда: они тоже когда-то смотрели на него с печи, тёплого, только что испечённого, и в их взгляде была не только жадность, но и нежность. Он убежал от них, чтобы не быть съеденным. А теперь понял: быть несъеденным — ещё не значит быть живым.

Однажды ночью, когда Алексей спал, а за окном дежурила бледная луна, Колобок почувствовал, что больше не может лежать. Он подкатился к самому краю стола и замер над пропастью. Пол был далеко. Упасть — значит разбиться или покатиться, но куда? В комнате не было леса, не было тропинки, не было даже щели под дверью — только бетон и железо. И всё же он решился. Он качнулся вперёд, и стол отпустил его.

Удар был мягким. Пол оказался не таким твёрдым, как казалось. Колобок покатился по линолеуму, оставляя за собой едва заметный мучной след, и остановился у кровати Алексея. Человек дышал ровно. Колобок смотрел на его лицо — молодое, усталое, с морщинкой между бровей. Ему вдруг захотелось, чтобы Алексей проснулся. Не для того, чтобы сказать что-то важное. Просто чтобы увидел его снова. Но человек спал, и колобок знал: утром тот встанет, перешагнёт через него и уйдёт, не заметив.

Тогда Колобок сделал то, чего не делал со времён леса. Он запел. Тихо, почти шёпотом — чтобы не разбудить соседей, но чтобы всё-таки быть услышанным. Он пел о степи, о росе на своих боках, о ракете, что уходит в небо без него. Он пел о том, что не хочет быть забытым на столе. Песня была негромкой, но в тишине комнаты она звучала отчётливо, как капля, падающая в пустой таз.

Алексей пошевелился. Открыл глаза, мутные со сна, и приподнялся на локте. Он долго смотрел в темноту, потом наклонился и увидел его — круглого, румяного, лежащего у самой кровати. На мгновение в комнате повисла полная тишина. Потом Алексей протянул руку и поднял его. Пальцы были тёплые. Он держал Колобка на ладони и молчал, и в его взгляде больше не было ни шутки, ни усталой рассеянности. Только тихое, медленное узнавание. За окном в этот миг вспыхнул далёкий прожектор, и по стене комнаты скользнул луч, выхватив из темноты и лицо человека, и круглый бок колобка, и на секунду показалось, что между ними протянулась тонкая, но настоящая нить.

Алексей не спал до утра. Он сидел на кровати, держа Колобка на ладони, и слушал тишину, в которой ещё дрожал отголосок песни. Он не мог объяснить, что произошло. Хлеб не поёт. Хлеб не лежит у кровати. Хлеб не смотрит на тебя так, будто ждёт ответа. И всё же он держал его — тёплого, тяжелее, чем должен быть простой каравай, — и чувствовал, как под коркой что-то шевелится, словно там, внутри, бьётся сердце.

Утром он не пошёл на смену. Впервые за три года соврал: сказался больным. Когда шаги соседей стихли в коридоре, он запер дверь, достал диктофон и сел напротив стола, где лежал Колобок. Тот молчал. Алексей нажал запись и тихо сказал:

— Спой ещё раз.

Колобок молчал. Алексей повторил. Ничего. Тогда он попробовал иначе — включил на планшете разные частоты: низкий гул, высокий писк, шум ветра, запись ракетного старта. На старте Колобок дрогнул. На писке — нет. А когда Алексей случайно поставил старую запись русской народной песни, Колобок запел сам, подстраиваясь под мотив. Алексей замер. Он понял: это не механика. Это отклик. Это разум.

Он стал показывать ему буквы. Писал на кальке крупно: «ДОМ», «ЛЕС», «НЕБО». Колобок смотрел. Через день он повторил первое слово — хрипло, будто сквозь муку. Ещё через два дня сказал: «Небо». Голос был тихий, не человеческий, но и не звериный. Алексей почувствовал, как у него пересохло во рту.

— Кто ты? — спросил он.

Колобок долго молчал. Потом заговорил. Медленно, путаясь, находя слова, будто выкатывая их из теста. Он рассказал о бабке и деде, о тёплой печи, о том, как лежал на окошке и смотрел на дорогу. О зайце, волке и медведе. О лисе, которая пела слаще всех. О побеге. О степи. О том, как впервые увидел забор и ракету.

Алексей слушал и не перебивал. Когда Колобок замолчал, он откинулся на спинку стула и долго смотрел в окно. Там, за стеклом, степь лежала под белым небом, и вдалеке серела стартовая площадка.

— Значит, ты убежал, чтобы тебя не съели, — сказал он наконец. — А теперь что?

— Не знаю, — ответил Колобок. — Здесь меня не едят. Но и не видят.

Алексей усмехнулся, но глаза остались серьёзными.

— Я тебя вижу.

— Ты хочешь улететь, — сказал Колобок. — На Марс. Я слышал, как ты говорил во сне.

Алексей вздрогнул.

— Ты понимал?

— Немного. Ты говорил: «Там пусто». И ещё: «Хоть куда-нибудь».

Алексей долго молчал. Потом встал, подошёл к плакату на стене и тронул пальцем край бумаги.

— Я не от опасности бегу, — сказал он тихо. — Я бегу от того, что здесь всё одинаковое. Каждый день одно и то же. Степь, бетон, ракеты. Я запускаю их, а сам остаюсь. Понимаешь? Я как ты. Только ты убежал от тех, кто хотел тебя съесть. А я — от пустоты.

Колобок лежал на столе и смотрел на него. Впервые кто-то говорил с ним не как с хлебом. И впервые он видел человека, который тоже был один — по-своему, по-человечески.

— Что ты со мной сделаешь? — спросил Колобок. — Спрячешь? Или расскажешь начальству?

Алексей посмотрел на диктофон, на кальку с буквами, на запертую дверь. За окном в небо ушла очередная ракета, и стекло тихо задрожало. Он подошёл к столу и накрыл Колобка ладонью — не сверху, а сбоку, будто придерживая.

— Пока не знаю, — сказал он. — Но если они узнают, тебя не съедят. Тебя разберут. А я не хочу, чтобы тебя разбирали. Потому что ты — первый, кто здесь заговорил со мной по-настоящему.

Колобок молчал. Алексей убрал руку.

— Тогда научи меня ещё словам, — сказал Колобок. — Чтобы я мог сказать то, что хочу.

Алексей кивнул. Он взял чистый лист и вывел на нём два слова: «СВОБОДА» и «ЦЕЛЬ». Колобок смотрел на них долго, будто пробуя на вкус. Потом повторил шёпотом:

— Свобода. Цель.

За окном снова вспыхнул прожектор, и по стене скользнул луч — тот же, что прошлой ночью. Только теперь он осветил не темноту, а стол, лист бумаги и два существа, которые ещё не знали, что будут делать дальше, но уже знали, что не одиноки.

Алексей поймал себя на этом на третий день. Он сидел над чертежами и вдруг сказал вслух:

— Если сопло перегреется, придётся менять схему охлаждения.

Никто ему не ответил. Колобок лежал рядом, молчаливый, как обычный хлеб. Алексей поднял голову и понял, что говорил не инженеру, не соседу, а ему. Пустому столу. Круглому боку, в котором не дрогнуло ни слова.

Это испугало сильнее, чем поющий хлеб. Поющий хлеб был чудом. А это — трещина. Он начал разговаривать с тишиной, как с человеком, и тишина стала ему отвечать в его же голове.

Ночью ему приснилась печь. Тёплая, просторная, с золотым зевом, откуда тянуло тестом и дымом. На лавке сидели бабка и дед — те самые, которых он никогда не видел, но вдруг узнал. Они смотрели на него ласково. А он лежал на поду, маленький, круглый, румяный. И за окном стояла лиса. Только не рыжая, а в серой форме охранника космодрома, с рацией на поясе. Она улыбалась и ждала.

Алексей вскрикнул и проснулся. В комнате было темно. За стеклом горел прожектор. Колобок лежал на краю стола и не спал.

— Ты тоже боишься, что тебя съедят? — спросил он тихо.

Алексей сел, вытер лицо ладонью. Долго молчал.

— Я боюсь, что проживу всю жизнь и не сделаю ничего, что имело бы смысл, — сказал он наконец. — Запущу сто ракет и останусь никем.

Колобок подкатился ближе.

— Давай споём, — сказал он. — Вдвоём. Тихо. Чтобы прогнать.

И они запели. Не о лесе и не о Марсе. О дороге, которая ещё не кончилась. Два голоса — один хриплый, другой мучной — сплелись в темноте, и страху стало тесно в комнате.

Утром в дверь постучали. На пороге стоял сосед, Юра, с кружкой чая в руке.

— Слушай, Лёш, — сказал он, заглядывая в комнату. — Ты чего ночью не спал? У тебя тут два голоса было. Я думал, ты не один.

Юра не ушёл. Он поставил кружку на подоконник и шагнул в комнату, будто имел право войти без приглашения. Алексей хотел загородить стол, но было поздно.

— Ты чего такой? — Юра прищурился. — Белый как мел. И пахнет тут... — Он повёл носом. — Пекарней пахнет. Ты что, тесто завёл? В капсуле?

Он сделал ещё шаг. И тогда увидел. На полу тянулась тонкая, чуть заметная дорожка — белая, мучная, от кровати к столу, будто кто-то катился по доскам, оставляя за собой след. Юра проследил её глазами. Дорожка вела к столу, к разложенным чертежам, к чашке с остывшим чаем. И там, между листами кальки с крупными буквами, лежал он.

Круглый. Румяный. Тёплый даже на вид.

— Это что ещё за... — Юра замер. Улыбка сползла с его лица медленно, как капля по стеклу. — Лёш. Это хлеб?

Алексей молчал. Он стоял у окна, и в его лице было что-то, чего Юра никогда раньше не видел — не страх, а упрямство, будто он уже принял решение и не собирался его менять.

— Это хлеб, — повторил Юра. — У тебя на столе лежит хлеб, от которого след по полу. И ночью я слышал два голоса.

— Тебе показалось, — сказал Алексей слишком быстро.

— Показалось, — кивнул Юра. Он снял с гвоздя свою куртку, которой обычно укрывался на дежурствах, и бросил её на Колобка, накрывая целиком. — Тогда объясни, почему он тёплый. Хлеб с утра не бывает тёплым.

Он сдёрнул куртку. Колобок лежал на прежнем месте. И теперь он не молчал. Он сказал — тихо, хрипло, будто слова выходили из него с трудом, как тесто сквозь пальцы:

— Здравствуй.

Юра отшатнулся. Кружка на подоконнике дрогнула и упала, чай разлился по полу, смешиваясь с мучной дорожкой. Юра смотрел на Колобка, и в его глазах одна за другой сменялись волны: сначала смех — короткий, недоверчивый, почти истерический, потом тишина, потом что-то холодное, что бывает у человека, который вдруг понял, что мир не такой, каким он его знал.

— Нет, — сказал он. — Нет-нет-нет. Лёш, это шутка? Ты его... ты что, на микрофон посадил? Или там внутри динамик? Признайся.

— Он говорит сам, — сказал Алексей. Он подошёл к столу и встал рядом с Колобком, не касаясь его, но как-то так, что стало ясно: он уже выбрал сторону. — Он не механизм. Он думает.

Юра вытер ладонью лицо. Потом посмотрел на Колобка внимательно, как смотрят на прибор, который показывает не то, что должен.

— Думает, — повторил он. — Ладно. Тогда проверим.

— Что проверим?

— Аппаратуру. — Юра уже шарил в карманах, искал телефон. — У нас на втором уровне есть лаборатория. Там спектрометры, там можно снять энцефалограмму, если он... если у него есть что снимать. Мы его просветим, прослушаем, замерим всё. Тогда будем знать точно: разум или нет.

Алексей шагнул вперёд.

— Не трогай его.

— Лёш, послушай меня. — Юра говорил быстро, но голос у него дрожал. — Если это разум, его нужно изучать по-настоящему. Не в капсуле, не тайком. Это открытие. Это... это больше всех нас вместе взятых. А если это не разум — если это что-то другое, что притворяется, — тогда его надо уничтожить. Пока оно не сделало с тобой то, что сделало уже. Ты сам на себя не похож.

— Я знаю, что делаю.

— Нет. Ты не знаешь. Ты сидишь тут с ним, как с ребёнком, и учишь его буквам. Буквам, Лёш! Это хлеб. Или не хлеб. Но в любом случае — это не твой друг. Друзей не находят под воротами космодрома.

Колобок лежал между ними и слушал. Он видел лицо Алексея — жёсткое, сведённое, как кулак. Видел лицо Юры — потное, бледное, с расширенными зрачками. Он понимал, что происходит. Он чувствовал, что если он скажет не то, если выдаст себя не тем словом, они перестанут быть двумя людьми, которые спорят о нём. Они станут врагами, которые делят его. И тогда конец всему: и капсуле, и песне, и дороге.

Он молчал. Он дал им говорить. Он смотрел на мучной след на полу, на разлитый чай, на две тени, которые метались по стенам от прожектора за окном.

— Я его не отдам, — сказал Алексей.

— А я и не прошу отдавать, — Юра поднял руки, будто сдаваясь, но глаза его остались холодными. — Я прошу показать. По-честному. Если он разумный — покажем начальству. Если нет — разберёмся тихо, и никто не узнает. Так будет правильно.

— Правильно — это когда его не разбирают на части.

— Правильно — это когда мы не прячем неизвестно что в жилой капсуле. — Юра повысил голос. — Ты подумай: если с ним что-то случится, если он... я не знаю, взорвётся, загорится, сожрёт кого-нибудь, — кто будет виноват? Ты. И я, потому что знал и молчал. Ты хочешь повесить это на нас обоих?

Алексей молчал. За окном прошёл луч прожектора, скользнул по стене, по плакату «Байконур — дорога в космос», по лицу Колобка. Колобок смотрел на Юру. В нём не было страха — только странная, тяжёлая ясность, как у существа, которое уже однажды убегало и знает, как это делается.

— Я скажу, — произнёс Колобок.

Оба замолчали. Обернулись.

— Пусть он проверит, — сказал Колобок. — Если хочет.

Алексей шагнул к нему:

— Ты не понимаешь, что они с тобой сделают.

— Понимаю. — Колобок говорил медленно, подбирая слова, как камешки на дороге. — Меня уже хотели съесть. Заяц, волк, медведь, лиса. Я ушёл. Теперь хотят разобрать. Я не уйду. Потому что уходить больше некуда. И потому что ты сказал: здесь — цель. Я не хочу быть забытым предметом. Я хочу знать, кто я.

Юра смотрел то на Колобка, то на Алексея. Что-то в его лице дрогнуло — не жалость, а удивление, будто он впервые понял, с кем говорит.

— Он говорит, — сказал Юра тихо. — Как человек. Почти как человек.

— Вот именно, — ответил Алексей. — И поэтому я не дам его тронуть без его согласия.

— Я согласен, — сказал Колобок. — Пусть смотрят. Но чтобы никто не трогал. Только смотрят.

Юра вытер лицо, поднял с пола свою куртку, отряхнул. На полу остался мучной след — тонкий, белый, извилистый, как след улитки. Юра посмотрел на него, потом на Колобка, потом на друга.

— Хорошо, — сказал он. — Утром. Никому ни слова. Я принесу портативный сканер, не тот, что в лаборатории. Тихо. Только посмотрим. А потом решим — все вместе. И ты, — он посмотрел на Колобка, — тоже. Если ты правда разумный, ты имеешь право голоса.

Колобок не ответил. Он только чуть качнулся на столе — вперёд, будто кивнул, будто согласился, будто принял чужое правило, но не отдал своего.

Юра вышел. Дверь щёлкнула. Алексей стоял у стола и долго молчал. Потом сел, положил ладонь рядом с Колобком, не касаясь его, и сказал:

— Ты понимаешь, что мы теперь в одном клубке?

— Понимаю, — ответил Колобок. — Но я всю жизнь был один. А теперь нас трое. Значит, я всё-таки не зря катился.

За окном вспыхнул прожектор, и по стене снова прошёл луч — тот же самый, что и прежде. Он осветил лист кальки с двумя словами, которые Алексей написал днём раньше. И в этом свете было видно, что слова никуда не исчезли, они лежали на бумаге ровно и чётко: «СВОБОДА» и «ЦЕЛЬ».

Стук пришёл в третьем часу ночи — резкий, короткий, будто по двери ударили кулаком в перчатке. Алексей поднялся рывком, не зажигая света. Колобок лежал на столе, и в темноте его румяный бок казался единственным тёплым пятном в комнате.

— В ящик, — прошептал Алексей. Ящик был старый, с заевшим замком. Он открыл его, сунул Колобка внутрь, поверх чертежей, и задвинул. Ручка щёлкнула, и стук повторился — громче.

— Дежурный офицер Смирнов! Открывайте!

Алексей накинул куртку, включил свет. На пороге стоял офицер — сухой, с усталым лицом, — и двое солдат за его спиной. Никто не улыбался.

— Поступил сигнал о постороннем шуме в жилом блоке, — сказал Смирнов ровно. — Голоса. Ваша капсула, товарищ инженер.

— Я один. Радио, — Алексей кивнул на стол. — Читал вслух чертежи.

Офицер вошёл. Солдаты остались у двери. Смирнов обвёл комнату глазами — плакат, планшет, чашка с остывшим чаем. Потом посмотрел вниз. На линолеуме тянулась белая дорожка — тонкая, извилистая, от кровати к столу. Она не успела исчезнуть.

— Это что?

— Мука. Рассыпал. Печенье хотел.

Смирнов молчал. Он был немолод и, кажется, не верил ни в чудеса, ни в печенье после смены. Он подошёл к столу, отодвинул кальку, заглянул под кровать. Ничего. Поднял крышку чайника — пусто. Открыл шкаф — форма, книги. Ящик он не тронул: замок был заевший, и Смирнов только дёрнул его раз, без интереса.

— Если ещё раз услышим шум, — сказал он, — будет обыск по форме. С собаками.

Он ушёл. Солдаты — за ним. Дверь закрылась.

Алексей постоял, слушая, как стихают шаги. Потом открыл ящик. Колобок лежал среди чертежей, целый, но потускневший — румянец сошёл с боков, как краска. Он молчал долго.

— Я слышал, как они думали, — сказал он наконец. — Они не поверили.

Алексей сел на пол, прислонившись к столу. Если обыск повторится, с собаками, с фонарями, — их найдут. Ящик не спасёт. Стол не спасёт. Капсула вообще не место для того, кто поёт.

Он взял сумку, старую, с лямкой на плечо, вытряхнул из неё бумаги и положил Колобка внутрь, на мягкое дно. Потом оделся, сунул сумку под куртку и вышел в коридор, где гудели лампы и пахло железом.

Юра открыл почти сразу — будто не спал. Он стоял в проёме, взъерошенный, в майке, и смотрел на сумку под курткой Алексея. Молча.

— Он у меня не останется, — сказал Алексей. — Нельзя.

Юра отступил, пропуская его в комнату, и закрыл дверь. Потом посмотрел Алексею в глаза и коротко кивнул — так, будто ждал этой ночи и этого стука с самого начала.

— Заходи, — сказал он. — Только тихо.