Глава 9. Разговор с Галиной Петровной

Галина Петровна сидела за своим столом, разложив перед собой три папки с расчётами траекторий. В кабинете было душно, жалюзи опущены, и свет настольной лампы ложился на бумаги желтоватым пятном. Когда в дверь постучали, она не подняла головы.

— Войдите.

Алексей вошёл первым, Юра — за ним, прикрыв дверь плотнее, чем требовалось. Галина Петровна отметила это сразу. Она видела инженеров каждый день, но эти двое никогда не приходили вдвоём, тем более без вызова. Она отложила карандаш и посмотрела на них тем ровным, испытующим взглядом, от которого младшие сотрудники обычно теряли нить фразы.

— Слушаю.

Алексей положил на стол диктофон и лист кальки. На кальке крупно, будто детской рукой, были выведены буквы, а ниже — два слова, которые он переписал ночью: «СВОБОДА» и «ЦЕЛЬ».

— Галина Петровна, — сказал он, — это не шутка. Я понимаю, как это выглядит. Но я прошу вас потратить пять минут. Только пять.

Она перевела взгляд с диктофона на лист, потом снова на Алексея.

— Инженер Ковалёв, у меня через сорок минут совещание по окну запуска. Если вы принесли мне детский рисунок и запись песни, я вас выслушаю, а потом сделаю так, чтобы вы до конца квартала писали объяснительные по каждому поводу.

— Пусть так, — сказал Алексей. — Но сначала послушайте.

Он нажал кнопку. Из динамика полился тихий, хрипловатый голос. Он пел — неумело, спотыкаясь, но в нём была та странная, ни на что не похожая интонация, в которой слышалось и мучное, и человеческое разом. Галина Петровна слушала, поджав губы. Потом усмехнулась — коротко, без веселья.

— Это что, самодеятельность? Вы решили меня разыграть перед совещанием? У вас там в капсуле, я смотрю, совсем крыша поехала от жары.

— Не разыгрываем, — сказал Юра. — Мы включаем не запись. Мы включаем рацию. Он слышит нас. Он в ангаре, в семнадцатом, и он отвечает.

Галина Петровна медленно откинулась на спинку кресла.

— То есть вы хотите сказать, что у вас в заброшенном ангаре сидит... поющий хлеб? — она произнесла это ровно, без насмешки, и от этой ровности стало страшнее, чем от крика.

— Спросите его, — сказал Алексей. — Что угодно. То, чего не было в записи.

Она помолчала. Посмотрела на лист с буквами. Потом взяла диктофон, поднесла ближе и сказала в него — сухо, будто докладывала:

— Если ты меня слышишь — назови, сколько слов написано на листе, который лежит передо мной.

В комнате стало тихо. Вентилятор под потолком отсчитывал обороты. Ждали долго, целую минуту, и Алексей уже начал бояться, что рация молчит или Колобок не расслышал. Но потом из динамика прорезался голос — тихий, шершавый, с трудом выговаривающий согласные:

— Четыре... нет. Пять слов. Два на одной строчке. Три... два? — пауза. — Я не вижу бумагу. Я слышал, как её кладут. И как вы дышите. Вы дышите ровно, но сердце стучит чаще, чем у Алексея.

Галина Петровна побледнела. Не так, как бледнеют, когда пугаются, а так, как бледнеет человек, у которого из-под ног на миг ушла привычная почва. Она медленно положила диктофон на стол, и её рука на секунду задержалась над ним, будто она не решалась отпустить.

— Пять слов, — сказала она почти неслышно. — На листе действительно пять слов. «Свобода» и «цель» — два. И ещё три — мой гриф, номер и подпись, которую я ещё не поставила. Этот лист лежит у меня под локтем, и его никто не мог видеть.

Она поднялась. Прошлась по кабинету, остановилась у окна, за которым лежала выжженная степь. Потом резко обернулась.

— Кто ещё знает?

— Никто, — ответил Юра. — Только мы трое. И теперь вы.

— Хорошо.

Она вернулась к столу, села, и лицо её стало прежним — жёстким, деловым, собранным. Но в глазах осталось что-то новое, чужое, будто она только что заглянула в комнату, из которой нет выхода, и теперь прикидывала, сколько шагов до двери.

— Слушайте меня внимательно, — сказала она. — Я не знаю, что это. И вы не знаете. Но если это то, чем кажется, то вы двое вляпались в историю, которая выше всего космодрома и всех вас вместе взятых. Если о нём узнает начальство — его не спрячут, его разберут по частям, и вы будете смотреть, как это делают. Понимаете?

— Понимаем, — сказал Алексей.

— Тогда так. До конца недели он остаётся там, где вы его спрятали. Я найду способ прикрыть вас. Скажу, что вы привлекаетесь к сверхурочному расчёту по аварийной схеме. Никто не будет вас искать. — Она сделала паузу. — Но у меня одно условие.

— Какое?

— Я хочу поговорить с ним сама. Один на один. Не по рации. В ангаре.

Алексей открыл рот, чтобы возразить, но Юра тронул его за локоть. Галина Петровна заметила это и усмехнулась — уже знакомо, сухо.

— Не бойтесь. Я не собираюсь его вскрывать. Я хочу услышать, что он скажет, когда рядом не будет ни одного инженера. Если он разумен, он поймёт, что со мной можно говорить иначе. А если нет — я узнаю это раньше вас.

Она встала, сняла с вешалки серую куртку, накинула её на плечи.

— Идём. Сейчас. Пока моё совещание не началось.

Они вышли втроём. Степь дышала жаром, воздух дрожал над бетоном, и вдали, у восточного края поля, серели ангары. Шли быстро, молча, прижимаясь к тени стартовых столов. Галина Петровна держалась ровно, как человек, привыкший ходить по краю опасности и не подавать вида. У поворота к семнадцатому она остановилась и посмотрела за поле.

Там, у горизонта, поднималась пыль. Не мираж, не дрожь нагретого воздуха — плотная, широкая полоса, и в ней угадывались машины. Колонна шла к восточному краю, ровно, уверенно, не сворачивая. Впереди двигался тягач с длинной платформой, за ним — ещё один, и ещё.

— Это снос, — сказал Юра глухо. — Они пришли на день раньше.

Галина Петровна долго смотрела на пыль. Потом перевела взгляд на ангар, тёмный и длинный, стоявший прямо на пути колонны, и лицо её стало твёрдым, как металл.

— Значит, меньше времени, чем я думала, — сказала она. — Идём. Если хотим его вытащить — надо успеть до того, как техника встанет на позиции.