Глава 12. Двадцать минут

Алексей не помнил, как добежал до диспетчерской. Помнил только, что бетон под ногами был раскалён, воздух дрожал, а в наушнике, который он так и не снял, слышалось лёгкое, едва различимое дыхание — Колобок ждал.

В диспетчерской пахло кофе и пылью от вентиляторов. Галина Петровна стояла у стойки с телефонной трубкой в руке, и по её лицу Алексей понял: она уже сделала то, что обещала, и теперь дело было за ним.

— Приёмная начальника, — сказала она, прикрыв микрофон ладонью. — Соединяют. Говори быстро и по делу. Он не любит, когда молчат.

Алексей взял трубку. Ладонь была влажной.

— Товарищ генеральный, докладывает инженер Ковалёв, сектор аварийных расчётов. На восточном краю, объект семнадцать, зафиксирован провал грунта под несущей плитой. Есть риск обрушения конструкций. Прошу приостановить работы по сносу до экспертизы.

В трубке молчали. Потом голос — низкий, спокойный, с той ленивой уверенностью, от которой у младших сотрудников подкашивались ноги:

— Ковалёв. Я тебя знаю. Ты в прошлом году считал траекторию для «Союза-2». Хорошо считал. Где акт?

— Акт оформляется, товарищ генеральный. Но провал есть, я стою у ворот и вижу, как техника встаёт на позиции. Если плита уйдёт, платформа провалится вместе с тягачом.

— Ты это сам придумал или тебе подсказали?

Алексей стиснул трубку. В наушнике снова шевельнулось дыхание — теперь ближе, будто Колобок подкатился к самой щели и ждал, что он скажет.

— Сам, — сказал Алексей. — И ещё одно. Тут не только провал. Тут то, что вам надо увидеть лично. Не по телефону. Потому что если я скажу по телефону, вы мне не поверите, и будет хуже.

Долгая пауза. Галина Петровна смотрела на него, не мигая.

— Двадцать минут, — сказал генеральный. — Я подъеду. Если это ерунда — ты будешь писать объяснительные до пенсии.

— Понял.

Он положил трубку и обернулся. Галина Петровна уже снимала с вешалки куртку.

— Он едет, — сказала она без вопроса.

— Едет.

— Тогда слушай. — Она застегнула куртку одним движением и подошла к нему почти вплотную, так, что он видел сеточку морщин у её глаз и то, как устала она была на самом деле. — Раз он едет, у нас есть шанс. Но помни: генеральный — не добрый человек и не злой. Он — человек списка. Если он увидит то, чего нет в списке, он сначала испугается, и только потом начнёт думать. Наша задача — чтобы он испугался не так, как боятся, а так, как боятся, когда узнают что-то важное. Это разные вещи. И держи Колобка на виду. Пусть говорит сам. Если ты будешь говорить за него — он увидит в тебе идиота, а в Колобке — твою выдумку.

Они вышли. На полпути к воротам их догнал Юра — бледный, с расцарапанной ладонью.

— Человек с планшетом, — сказал он, задыхаясь. — Он не ушёл. Он стоит у ворот и держит щеколду рукой. Говорит, что двадцать минут — это двадцать минут, и он досчитает. И ещё: один из водителей пошёл вокруг ангара. Заглядывает в щели.

— Быстрее, — сказала Галина Петровна, и они побежали.

У ворот было тихо и душно. Человек с планшетом стоял у самой створки, положив ладонь на ржавое железо, и смотрел на часы. Водители сидели на корточках в тени тягача и курили, поглядывая на них с любопытством. Второй водитель вернулся из обхода и что-то тихо сказал первому.

Алексей подошёл к створке и присел на корточки. В щели, у самой земли, Колобок лежал неподвижно, но глаза его — если у него были глаза — смотрели прямо на улицу, на пыль, на колонну, на людей.

— Слышишь меня? — прошептал Алексей.

Щель шевельнулась. Из неё, тихо, будто из-под земли, прозвучало:

— Слышу. Едет?..

— Едет. Колобок, слушай. Я скажу одно: когда он приедет, говори сам. Не бойся. И не выкатывайся, пока я не позову. Понял?

Пауза.

— Понял. Я подожду.

Алексей выпрямился. И в этот момент со стороны стартового поля послышался низкий, спокойный гул мотора. По бетонке, поднимая пыль, шла чёрная машина. Тягачи у восемнадцатого разом заглохли — водители встали.

Машина остановилась в двадцати шагах. Дверца открылась. Из неё вышел человек в тёмном костюме, без очков, с седыми висками и лицом, на котором ничего нельзя было прочесть. Он оглядел колонну, водителей, ангар, троих у ворот — и пошёл к ним ровным, неторопливым шагом.

Человек с планшетом отнял руку от щеколды и вытянулся.

— Товарищ генеральный...

— После, — сказал генеральный, не глядя на него. Он остановился перед Алексеем и посмотрел ему в лицо. — Ну. Говори. Где твой провал?

Алексей молчал. Он смотрел на Галину Петровну, на Юру, потом на щель между листами железа. И вместо ответа шагнул к воротам и сказал негромко, но отчётливо:

— Колобок. Выходи.

Водители переглянулись. Человек с планшетом открыл рот. Генеральный не двинулся.

Щель у земли дрогнула. И из-под ворот, медленно, будто раздумывая, выкатился на раскалённый бетон маленький, круглый, покрытый мукой колобок. Он остановился в двух шагах от генерального, покачался на месте и заговорил — тихо, шершаво, с трудом выговаривая согласные, но так, что услышали все:

— Здравствуйте. Я не в списке. Я умею говорить. Я умею читать. Я умею слушать. Я хочу знать, кто я. И я не хочу, чтобы из-за меня кого-то сносили.

Ветер погнал пыль по бетону. Кто-то из водителей выронил сигарету. Генеральный долго, очень долго смотрел на колобок, лежащий перед ним на горячем камне, и лицо у него было такое, будто он впервые в жизни услышал слово, которого нет ни в одном списке.

Потом он медленно снял трубку с пояса, набрал номер и сказал в неё всего одну фразу:

— Работы на восточном краю остановить. Все. Комиссия приедет утром.

Он убрал трубку и снова посмотрел на Колобка. Тот не двигался.

— Утром поговорим, — сказал генеральный. — Все вместе. И ты тоже, Ковалёв. И вы, Галина Петровна. А пока — никому ни слова. Поняли?

Он повернулся и пошёл к машине. Колонна у восемнадцатого медленно, ворча моторами, разворачивалась и уходила к стартовому полю. Пыль оседала. Алексей стоял, глядя, как уезжает машина генерального, и чувствовал, как в наушнике, тихо-тихо, будто про себя, Колобок произнёс два слова, которым его научили вчера:

— Свобода. Цель.

Он сказал это не как вопрос. Скорее как задачу, которую теперь предстоит решать — и, может, не ему одному.