Глава 13. Ночь без списка

Ангар №17 перестал быть укрытием в тот же час, когда генеральный уехал. Теперь он стал местом, куда сходились провода, аппаратура и люди, которых никто не должен был видеть вместе. Галина Петровна распорядилась перекрыть подъездные пути со стороны стартового поля, и к десяти вечера у ворот стоял не тягач, а две неприметные машины с обоими выключенными фарами.

Комиссия приехала ночью — генеральный не стал ждать утра, потому что утром на космодроме начиналась смена, а со сменой приходили глаза, уши и вопросы. Он привёз троих: женщину-биолога в очках с толстой оправой, которую звали Ирина Львовна, невысокого безопасника с гладко выбритым черепом и папкой без надписи, и техника с чемоданом, в котором лежал сканер — обычный, ручной, каких на космодроме десятки. Генеральный вошёл первым и остановился у входа, пропуская их вперёд.

Колобок лежал на бетонной плите, тускло освещённый одной лампой. Он не шевелился. Когда вошли люди, он сказал спокойно, будто ждал именно их:

— Здравствуйте. Я не буду убегать.

Техник разложил аппаратуру. Сканер поставили на треногу, тепловизор — на ящик. Ирина Львовна первой надела перчатки и подошла ближе, чем кто-либо за всё время. Она смотрела на него не как на чудо и не как на угрозу — как на объект, который надо понять. Это Колобку понравилось больше, чем страх.

Сканер прошёл по нему медленно, полоса за полосой. На экране расплылись пятна, потом проступила сетка — тонкая, ветвящаяся, похожая на корни или на схему, которую чертят на доске. Техник присвистнул. Ирина Львовна наклонилась к экрану и долго молчала.

— Это не искусственное, — сказала она наконец. — По крайней мере, не в том смысле, в каком мы делаем нейросети. И не биология. Структура живая, но не клеточная. Как будто кто-то вырастил её в тесте, а не напечатал.

— Опасна? — спросил безопасник.

— Не знаю. Поэтому и надо вскрыть. Препарат, срез, микроскопия. Иначе мы просто гадаем.

Колобок шевельнулся — чуть-чуть, на сантиметр, но все это заметили.

— Вскрыть — это разобрать, — сказал он. — Я это уже слышал. Я не хочу быть разобранным. Но я не хочу и того, чтобы из-за меня кого-то сносили. Поэтому я предлагаю сам.

Он говорил медленно, тщательно выговаривая слова, будто держал их во рту и проверял на вкус. Все молчали.

— Я останусь здесь, в ангаре, — продолжил он. — Я не уйду. Вы делайте свои тесты, те, которые не режут. Светите, слушайте, спрашивайте. Я отвечу на всё, что смогу. А если вы решите, что я опасен, — тогда решайте. Но не раньше, чем поймёте.

Ирина Львовна посмотрела на генерального. Безопасник — тоже. Алексей шагнул вперёд и сказал твёрдо:

— Я хочу присутствовать на всех этапах. На каждом. Как инженер, который его нашёл, и как тот, кто отвечает за его сохранность. Если вы откажете — я пойду к журналистам.

Галина Петровна тихо, но отчётливо вздохнула. Генеральный не взглянул на Алексея — он смотрел на Колобка, на круглый бок, покрытый мукой, на тонкую сетку, застывшую на экране сканера. Он думал долго, дольше twenty секунд.

— Тесты — неразрушающие, — сказал он наконец. — Срок — семь дней. Каждый день я получаю отчёт. Если структура будет признана опасной — его разберут. Ты, Ковалёв, присутствуешь, но не вмешиваешься. Если вмешаешься — вылетишь с космодрома сегодня же. Всё.

Он вынул из внутреннего кармана лист — уже заполненный, с печатью в углу — и подписал его на краю ящика, при свете одной лампы и экрана сканера. Бумага называлась «Временный акт о приостановке работ на объекте №17». Семь дней.

Колобок лежал неподвижно. Внутри него, если бы кто-то умел слушать, шло медленное, тёплое движение — не страх и не радость, а что-то третье: решение, которое он принял сам, и теперь его нельзя было отменить ни приказом, ни сносом.