Паспорт ветки

Колобок покидает лес, попадает на космодром Байконур и прячется в капсуле инженера Алексея. Алексей воспринимает его как разумное существо; сосед Юра находит мучной след и слышит два голоса. После спора решают проверить Колобка аппаратурой. Ночью приходит обыск; Алексей и Юра прячут Колобка в заброшенном ангаре №17. Колобок предупреждает, что ангар в списке на снос. Алексей и Юра идут к руководительнице Галине Петровне; после разговора с Колобком по рации она соглашается помочь, лично посещает его и говорит, что он должен сам решить, готов ли на проверку. Снос можно задержать на несколько дней, но нужно убедить начальника космодрома; Алексей и Юра должны дойти до него раньше техники. Галина Петровна уходит к диспетчерской, требуя соединить с приёмной начальника и повторяя «экспертиза». Алексей и Юра остаются у ворот; колонна у 18-го заглохла, тягачи стоят. Подходит мужчина в оранжевом жилете с папкой, спрашивает; Юра говорит про замеры, аварийную схему и провал грунта, Алексей — что сказали не всё. Мужчина уходит к тягачу, водители галдят, но техника не двигается. Колобок внутри слышит всё и решает выйти сам, чтобы машины остановились и никто не был виноват, кроме него. У ворот появляется человек в тёмной куртке с планшетом, требует показать акт; Алексей говорит про оформление. Человек шагает к воротам, Юра преграждает путь. Слышен стук изнутри; человек с планшетом тянется к щеколде. Алексей просит двадцать минут и один звонок начальнику, обещая сам открыть ворота, если прикажут сносить. Человек даёт двадцать минут. Алексей прикрывает щель ладонью, чувствует тёплую дрожащую поверхность, и в наушнике слышит голос Колобка: «Я готов». Алексей бежит в диспетчерскую; Галина Петровна уже соединила с приёмной начальника. Алексей докладывает генеральному о провале грунта под несущей плитой у объекта семнадцать на восточном краю и просит приостановить снос до экспертизы. Генеральный узнаёт Ковалёва по расчётам траектории для «Союза-2» и требует акт. Алексей говорит, что акт оформляется, и добавляет, что есть то, что нужно увидеть лично. Генеральный даёт двадцать минут и едет. Галина Петровна советует Алексею держать Колобка на виду и позволить ему говорить самому. По пути к воротам Юра сообщает, что человек с планшетом не ушёл, держит щеколду и досчитает двадцать минут; один из водителей обходит ангар и заглядывает в щели. У ворот Алексей говорит Колобку, что генеральный едет, просит говорить самому и не выкатываться, пока не позовут. Колобок отвечает, что понял и подождёт. Приезжает генеральный; тягачи у восемнадцатого глохнут. Генеральный подходит к воротам и требует показать провал. Алексей вместо ответа зовёт Колобка. Колобок выкатывается из-под ворот и говорит, что он не в списке, умеет говорить, читать, слушать, хочет знать, кто он, и не хочет, чтобы из-за него кого-то сносили. Генеральный останавливает все работы на восточном краю и говорит, что комиссия приедет утром; просит никому ни слова. Колонна уезжает. В наушнике Колобок тихо произносит: «Свобода. Цель».

Ангар №17 перестал быть укрытием в тот же час, когда генеральный уехал. Теперь он стал местом, куда сходились провода, аппаратура и люди, которых никто не должен был видеть вместе. Галина Петровна распорядилась перекрыть подъездные пути со стороны стартового поля, и к десяти вечера у ворот стоял не тягач, а две неприметные машины с обоими выключенными фарами.

Комиссия приехала ночью — генеральный не стал ждать утра, потому что утром на космодроме начиналась смена, а со сменой приходили глаза, уши и вопросы. Он привёз троих: женщину-биолога в очках с толстой оправой, которую звали Ирина Львовна, невысокого безопасника с гладко выбритым черепом и папкой без надписи, и техника с чемоданом, в котором лежал сканер — обычный, ручной, каких на космодроме десятки. Генеральный вошёл первым и остановился у входа, пропуская их вперёд.

Колобок лежал на бетонной плите, тускло освещённый одной лампой. Он не шевелился. Когда вошли люди, он сказал спокойно, будто ждал именно их:

— Здравствуйте. Я не буду убегать.

Техник разложил аппаратуру. Сканер поставили на треногу, тепловизор — на ящик. Ирина Львовна первой надела перчатки и подошла ближе, чем кто-либо за всё время. Она смотрела на него не как на чудо и не как на угрозу — как на объект, который надо понять. Это Колобку понравилось больше, чем страх.

Сканер прошёл по нему медленно, полоса за полосой. На экране расплылись пятна, потом проступила сетка — тонкая, ветвящаяся, похожая на корни или на схему, которую чертят на доске. Техник присвистнул. Ирина Львовна наклонилась к экрану и долго молчала.

— Это не искусственное, — сказала она наконец. — По крайней мере, не в том смысле, в каком мы делаем нейросети. И не биология. Структура живая, но не клеточная. Как будто кто-то вырастил её в тесте, а не напечатал.

— Опасна? — спросил безопасник.

— Не знаю. Поэтому и надо вскрыть. Препарат, срез, микроскопия. Иначе мы просто гадаем.

Колобок шевельнулся — чуть-чуть, на сантиметр, но все это заметили.

— Вскрыть — это разобрать, — сказал он. — Я это уже слышал. Я не хочу быть разобранным. Но я не хочу и того, чтобы из-за меня кого-то сносили. Поэтому я предлагаю сам.

Он говорил медленно, тщательно выговаривая слова, будто держал их во рту и проверял на вкус. Все молчали.

— Я останусь здесь, в ангаре, — продолжил он. — Я не уйду. Вы делайте свои тесты, те, которые не режут. Светите, слушайте, спрашивайте. Я отвечу на всё, что смогу. А если вы решите, что я опасен, — тогда решайте. Но не раньше, чем поймёте.

Ирина Львовна посмотрела на генерального. Безопасник — тоже. Алексей шагнул вперёд и сказал твёрдо:

— Я хочу присутствовать на всех этапах. На каждом. Как инженер, который его нашёл, и как тот, кто отвечает за его сохранность. Если вы откажете — я пойду к журналистам.

Галина Петровна тихо, но отчётливо вздохнула. Генеральный не взглянул на Алексея — он смотрел на Колобка, на круглый бок, покрытый мукой, на тонкую сетку, застывшую на экране сканера. Он думал долго, дольше twenty секунд.

— Тесты — неразрушающие, — сказал он наконец. — Срок — семь дней. Каждый день я получаю отчёт. Если структура будет признана опасной — его разберут. Ты, Ковалёв, присутствуешь, но не вмешиваешься. Если вмешаешься — вылетишь с космодрома сегодня же. Всё.

Он вынул из внутреннего кармана лист — уже заполненный, с печатью в углу — и подписал его на краю ящика, при свете одной лампы и экрана сканера. Бумага называлась «Временный акт о приостановке работ на объекте №17». Семь дней.

Колобок лежал неподвижно. Внутри него, если бы кто-то умел слушать, шло медленное, тёплое движение — не страх и не радость, а что-то третье: решение, которое он принял сам, и теперь его нельзя было отменить ни приказом, ни сносом.